thermonuclear fusion.

Когда температура в ядре протозвезды достигает критической отметки, начинается термоядерный синтез.

Пальцы нервно постукивали по большой столешнице, заполняющей большую часть студии. Хенджин ждал детей и родителей, которые должны явиться с минуты на минуту. Волнение подступало комом в горле. Он никогда не работал с детьми. Играть — да, но не обучать же. Хенджин получил достаточно точные инструкции от Минджи, одногруппницы Минхо, и еще вчера был наполнен уверенностью. Сегодня же его съедали сомнения, лонгслив не досох, а волосы торчали, как бы он их не укладывал. Первые ученики вбежали в студию, отчего Хенджин вытянулся по струнке, а затем, спохватившись, поздоровался с детьми и зашедшими следом родителями. Он только помог детям взять материалы для сегодняшнего занятия, как подоспели следующие. В студию заходило все больше людей, тревожность висела над головой, но видя радостные лица детей, Хенджин успокаивался и постепенно отдавался работе. — Учитель, а вы всегда будете с нами заниматься? — спросила подбежавшая девочка. — Не знаю… — замялся Хенджин, но бросив взгляд на бейдж с именем, продолжил. — Бёль. Возможно, если будет нужно, то я приду снова. — Вы очень красивый, учитель, — засмущалась девочка, улыбаясь. — Спасибо, а у тебя очень милый свитер, — улыбнувшись в ответ, сказал Хенджин. Маленькая ученица убежала к своему месту и парень обернувшись на часы, решил, что пора начинать. Родители оставив детей, вышли в коридор, прикрыв дверь. — И так, если кто-то не расслышал, меня зовут учитель Хван. Надеюсь, мы с вами хорошо проведем время, ребята. Сегодня урок посвящен животным. На доске висит фотография кошки, которую вы должны нарисовать. Вы можете делать это так, как захочется вам. Я всегда помогу, если что-то будет не получаться. — Хорошо, учитель, — ответили дети хором. — Ах да, если кому-то плохо видно, то я могу раздать отдельные фотографии. Ну, начнем с основ. В студии становилось шумно, дети перекрикивали друг друга, гремели карандашами и красками. Хенджин стоял около небольшого мольберта и должен был рисовать пример, чтобы дети могли ориентироваться на него. С каждым новым штрихом, объяснением и увлеченным детским взглядом, Хенджин погружался в какое-то неведомое, до этого момента, состояние. Его плечи расслабились, дыхание выровнялось. Он подходил к детям, поднимающим руку и показывал, как исправить рисунок, чтобы тот получился лучше. А затем возвращался к мольберту и выводил очертания пухлого кота на холсте. В студии царила атмосфера общности и Хенджин впитывал ее всем нутром, чувствуя свою важность и нужность. Первый урок подходил к концу, дети заканчивали свои рисунки и помогали убраться в студии. После короткого прощания, ученики покинули кабинет, а Хенджин выдохнул. Он не чувствовал усталости, хоть вокруг час с небольшим, словно бурная река, шумели детские голоса, то и дело разрывая его на части своими вопросами. Скорее его переполняло воодушевление. Впервые за долгие шесть лет Хенджин нашел то, что может приносить одновременно радость и деньги. В том же духе прошли и два остальных занятия. И хоть Хенджину из раза в раз приходилось повторять одни и те же действия — это не утомляло его. Счастливые выкрики детей, звучавшие в момент когда у них что-то получалось, подливали, капля за каплей, счастья в его внутренний сосуд. И к концу смены Хенджин с улыбкой на лице наводил порядок в студии и внутренне надеялся, что ему еще представится шанс поработать в мастерской. Окрыленный он вышел на улицу, даже не потянувшись за сигаретами, как делал всегда. Сев в автобус, отчитался Минджи в сообщении и попросил звать его еще, если вдруг что. Деньги должны были прийти в конце недели, но этот факт даже не особо волновал Хенджина. Теперь он видел конечную точку поиска. Ведь наконец-то понял, что на работе в барах и кафе мир не сошелся клином и перед ним открылся целый горизонт новых возможностей. Но этот подъем длился недолго. Как только его нога переступила порог квартиры, представления о новой, лучшей жизни померкли, скрываясь за дымкой реальности. В кухне опять были незнакомые люди, Хенджин слышал их голоса. Что-то в его душе надломилось и рухнуло в самый низ, оглушая звуком упавших осколков. Хенджин бросил пренебрежительный взгляд в сторону шумной компании, словно видел их через стены и не разуваясь, прошел в комнату. Встав на колени перед кроватью, он полез под пыльный деревянный каркас и нашел там небольшую дорожную сумку. Открыв ее, Хенджин побросал первое, что попалось под руку, а затем сложил мелочь и документы в свой старый рюкзак, на котором часто расходилась молния. Он обернулся на полку, где было много памятных вещей и забрал лишь одну — фото отца. Парень не намеревался оставаться ни секунды в этой треклятой квартире, постепенно превращающейся в блядушник. — Сама разбирайся с долгами. Сама ищи деньги на пропитание, — гневался Хенджин, пока горло сдавливала обида. — Ты уже проебала собственную жизнь. Я не дам сделать это и с моей. Резко встав, Хенджин вышел из комнаты и бросив связку ключей на прихожую, исчез за дверью. Он знал лишь одно место, где ему будут рады в любом состоянии, с предупреждением или без. Тонкая корка льда, успевшая замерзнуть на подтаявшем снегу, хрустела при каждом шаге. Хенджину казалось, что это звук его ломающегося сердца — стеклянного, истерзанного. Он все больше удалялся от родного дома, с твердой мыслью — больше никогда сюда не возвращаться.

***

За звуком шумящей воды, Минхо еле расслышал дверной звонок. Он озадаченно вскинул брови, смыл пену с рук и прошел в коридор. Посмотрев в глазок и удивившись, парень открыл дверь. — Что такое? — Минхо рассматривал друга, но заметив сумку в его руках, перехватил ее в свою ладонь и отошел в сторону, освобождая проход. — Я никогда не просил о чем-то серьезном, но мне больше некуда идти. — Конечно, только в дверях не стой. Зайди сначала. Сейчас чайник поставлю. Хенджин скинул рюкзак в прихожей и раздевшись прошел на кухню, сев на свое привычное место в углу. Минхо оставил сумку с вещами в зале и вернулся. В абсолютной тишине друг открыл форточку и пододвинул Хенджину жестянку, подав спички. Пока парень курил, Минхо поставил чайник и домыл посуду, на которой уже оседала пена. Он не выказывал беспокойства, но внутри него волновалось море. Возможно, благополучие Хенджина было для Минхо важнее собственного. Парень гордился тем, что рядом с ним такой стойкий человек, словно дуб, что не гнется под порывами даже самого сильного ветра. Больше всего на свете Минхо боялся, что если Хенджин сломается, то вместе с этим и сломается вся их дружба. Это чувство не было чем-то обосновано, оно просто вело по чертогам разума, иногда доводя до тревожного состояния. Он не был одиночкой, но никогда не считал людей рядом — друзьями; всех, кроме Хенджина. Минхо был для него тем твердым берегом, который готов принять любую, даже самую разрушающую волну. И это, в каком-то смысле, скрепляло их дружеские узы. Конечно, порой Хенджин лишь принимал, не отдавая ничего взамен, но во времена, когда жизнь не била в спину — был для Минхо опорой. Все их общение заключалось в простом принципе равновесия, где одни воздействия на нее компенсировались другими и приводили к балансу. Кружка чая опустилась перед Хенджином, а на стул напротив — Минхо. — Рассказывай. Могу, что покрепче достать, — парень махнул головой в сторону холодильника. — Нет, только не алкоголь, — скривился друг. Хенджин подкурил еще одну сигарету, посмотрел на Минхо и покачал головой. — Это же не могло продолжаться вечно? Меня тошнит от одной мысли, что когда-то я пытался исправить все. Хотел спасти жизнь того, кому она и не нужна вовсе. И чем? Ценой своей? — Ты сделал все, что мог. Я сам не раз видел и слышал. Это так. — Каждый раз думал, что этого было недостаточно. Все время корил себя. Но сегодня, — Хенджин оторвал взгляд от кружки и посмотрел на Минхо, — я увидел совершенно другой мир. Где родители любят своих детей. Где матери не бросают сыновей на произвол судьбы. Где дети проживают детство с улыбкой. Блять. Минхо достал сигарету и пересев на подоконник тоже закурил. Он, как раз, жил в таком мире и другого не знал. Так же как и не знал, что ответить другу. Все слова, что роились в его черепной коробке были бесполезными, по типу: “Теперь все наладится. Ты справишься.”. Минхо всегда был хорошим слушателем, словно копилка, в которую положив монетку — уже не заберешь обратно. Он вбирал в себя весь негатив, пропускал его через фильтр и мог выдать лишь сухую выжимку из своих мыслей. — Ты знаешь, что моя поддержка, как лифчик без косточек, — кинул Минхо. — Особо не помогает, но создает видимость? — рассмеялся Хенджин. — В точку, — улыбнулся друг. — Хотя бы слушаешь, уже хорошо. — Как будто у меня был выбор, — пошутил Минхо и получил ошарашенный взгляд в ответ. — Скотина же ты. — Зато домашняя. Парни на секунду замерли, а потом рассмеялись, вытаскивая друг друга из мрачности мыслей. — Работа-то понравилась? — Да, наверное, это лучшее, что случалось со мной за последние годы. — Могу спросить Минджи о ваканс… — Я сам. Сам спрошу. Ты достаточно сделал. — Как скажешь. — И это… Я же поживу у тебя? — немного смущенно спросил Хенджин. — Не, ну ты кадр. Живи сколько хочешь. — Я найду работу и оплачу счета. Если приживемся, то я даже готов платить за съем гостинной. Минхо лишь хмыкнул и покачал головой, а сигарета в его пальцах дотлевала, изжигая последние остатки отчаяния. Город медленно накрывали сумерки, сохраняя в своей тени откровения этого вечера. В окнах пятиэтажки один за другим гас свет, извещая о скором наступлении ночи. Люди усаживались у телевизоров, переключая каналы, расслаблялись в горячей ванне и укладывали детей спать. В их, теперь с Минхо, кухне тоже было темно. Хенджин лежал на диване, от которого пахло пылью, и ворочался. Сон так и не приходил, сколько бы не старался. Он хотел просто дожить этот день и идти дальше, но воспоминания все перекатывались в его голове, словно шары для бильярда, создавая цепную реакцию. Он так упорно искал чудо, что однажды видел его во всем. А потом исчерпав себя, упал на самое дно, больно ударившись об ожидания. И вместо попыток оставить это все, Хенджин честно пытался изменить окружающую реальность. И только сейчас понял, для того чтобы быть счастливым не обязательно отрицать правду. Да, когда-то его жизнь была другой. В его памяти мать до сих пор пекла пирожки по выходным, а летом в сезон молодых яблок — шарлотку. Гладила его школьную форму, обнимала утром перед уходом и целовала в лоб по вечерам. Со временем эти кадры размывались, и из статичной картинки превращались в мутные, черно-белые фотографии, что выгорели на солнце. Было тяжело хранить в себе эти моменты, но и просто выкинуть их, словно ненужную вещь, Хенджин не мог. Теперь они с ним навсегда, как и память об отце, некогда живом и осязаемом. Приняв все то, что с ним произошло — Хенджин обрел долгожданную свободу. Не только от вечных обязательств, долгов и рабочих будней, но и от себя самого. То отравленное зерно, что взращивалось в нем годами и пускало корни было выкорчевано. И на его месте со временем обязательно должно появится другое, которое не будет приносить ядовитых плодов.