«Послевкусие»

*** От лица Максима *** Утро было сырым и колючим. Даже чай, заваренный дома на плитке, не грел. Макс сидел на табуретке в майке, с взъерошенными волосами, пока капли росы ещё блестели на подоконнике. Он смотрел в окно, будто в нём мог найти ответ — что это было. Лера. Богомолова. Эта чертовка. Он провёл рукой по лицу и усмехнулся: — Ну и дура ты, Макс… влюбился. Губы до сих пор помнили её дыхание. Не как поцелуй — как признание.Как прощение — за всё. За то, что тогда в детстве всё пошло не так. За годы злости. За каждую колкость, которой он пытался заглушить боль. И не заглушил. Ни разу. Он вспоминал, как она уснула, прижавшись к нему. Лёгкая, как воздух, и настоящая. Настолько настоящая, что казалось — сейчас исчезнет. Он даже не шевелился, чтобы не спугнуть. А потом, утром — эта чертова дверь, скрип, голоса друзей, притворная колкость на губах. — Эй, Богомолова, не мечтай, это не свидание было. — Пф, только в кошмаре могла бы с тобой застрять, Тараканов. Но он видел, как дрогнул её взгляд. Как уголки губ не хотели злиться. Он тоже не мог. Просто не мог. Эта игра — теперь только прикрытие. Они оба знали. Макс отставил кружку в раковину и глянул в зеркало. — Дурак, да? — тихо сказал он, вспоминая её голос. Он провёл пальцами по губам и, впервые за долгое время, позволил себе улыбнуться — по-настоящему. *** От лица Леры *** Дома было тихо. Слишком тихо. Даже часы не тикали — батарейка села ещё весной, и Лера всё никак не меняла. Она сидела на полу возле кровати, в майке и лёгкой юбке, с растрёпанными волосами и босыми ногами. Локти упёрты в колени, пальцы вяло переплелись. В комнате пахло летним утром, клубникой с чужого огорода и… им. Максим Тараканов. Сколько можно было думать о нём? О его колких словах, что кололи сильнее, чем злили. О его глазах, в которых, если приглядеться, давно плавал огонь, а не холод. О том, как в какой-то момент он перестал быть просто «этим уродом из класса». Она коснулась губ пальцами и закрыла глаза. Всё вернулось. Весь тот сарай. Его сердце под её ладонью. Его голос, уже не колкий, а живой, честный… Те слова, когда он просил быть рядом без их вечных игр, без масок. Только он. Только она. И всё. Она всхлипнула, но не от боли. От переполненности. — Дура, — прошептала сама себе, — ты же его столько лет гнала… Но он остался. Даже когда она кусала, щипалась, огрызалась. Он всё равно остался. Даже после тех слов в детстве… даже после Ксюши… даже когда никто не знал, что внутри у неё буря. Она потянулась за блокнотом — своим самым настоящим, где не было ни задач по алгебре, ни цитат. Только эмоции. Открыла на новой странице. "Макс… если это был сон, пусть он никогда не кончается. А если нет — я ещё не знаю, готова ли я в него верить. И знаешь, Макс… это страшно. Но, кажется, я готова бояться вместе с тобой." Лера отложила ручку и обняла колени, прижавшись щекой к коленке. — Починил ты меня, Тараканов… только как теперь обратно собираться, — пробормотала и улыбнулась — той самой, новой, чуть грустной, но настоящей улыбкой. Они оба ещё не знали, что этот день станет только началом. И что вернуться «как раньше» уже не получится.