Часть 1

      Холодный рассвет пробивался сквозь щели в ставнях, освещая пыль, танцующую над телом матери. Оно все еще висело посреди комнаты, тихо раскачиваясь от сквозняка. Платье, когда-то синее, теперь было серым и тусклым от пыли. В углу, на жалкой койке из соломы, отец хрипел, пуская пузыри слюны по спутанной бороде. Восьмилетний Гракс сидел на полу, прислонившись к холодной стене. Его живот сводило судорогой, обжигало пустотой. В руке мальчик сжимал половину украденной вчера черствой корки хлеба. Последняя... Он перевел тяжелый взгляд на отца, на мать и на кусок пресного хлеба.       Голод. Это было не ощущением, а живым существом внутри. Острыми когтями оно скребло по ребрам, грызло желудок холодными зубами. В глазах плясали черные точки, а в ушах стоял высокий, назойливый звон. Каждый вдох – запах сырой земли и чего-то сладковато-гнилостного от матери, смешанный с едкой вонью аммиака от отца. И гнев. Он был горячее голоды. Густой, как смола, комок подкатывал к горлу, обжигая изнутри. Он не плакал. Слезы высохли неделю назад. Вместо них - это жгучее чувство,растекающееся по жилам, заставляющая крохотные пальцы сжимать корку так, что ногти больно впились в ладонь, оставляя борозды.       Его янтарные глаза, неестественно яркие на бледном, впалом личике, метнулись к маленькому замусоренному окошку. Там, в соседнем доме дымила труба. Сквозь щель в ставне он видел кусок стола - на нем лежала дымящаяся рыбина, жирная и румяная. Запах пробился сквозь зазор, обволакивающий, навязчивый... пытка. Он услышал смех - грубый, сытый смех соседа-рыбака. Тот самый, кто вчера грозил ему палкой, когда Гракс пытался стащить вяленую рыбу с его крыльца. Гнев вспыхнул ярче. Он не просто хотел есть. Он хотел чтобы тот дом сгорел. Чтобы смех превратился в вой. Чтобы жирная рыба обуглилась. Тепло от этой яркой мысли наполнил нутро, словно подпитывая и слегка утоляя голод. Почти.       Он судорожно откусил крошечный кусочек корки. Грубая, сухая крошка встала комом в горле. Он посмотрел на мать. Ее ноги в стоптанных башмаках висели в полушаге от него. Такое красивое платье было.. когда-то. Потом на отца. Пустой взгляд, еле слышные хрипы и текущие слюни. Корка... или отец? Мысль, холодная и чуждая, мелькнула, как лезвие. Нет. Гракс уставился на последний кусочек хлеба в ладони. Слюна, густая и горькая, наполнила рот. Он зарычал. Низко, хрипло, как раненый пес, охраняющий кость. Звук вырвался из спазмированного горла сам по себе. Крошка хлеба была его. Он прижал руку к груди, сгорбился, скаля гнилые молочные зубы в полумрак, словно весь мир жаждал ее отнять. Запах тления матери смешался с призрачным ароматом жареной рыбы – жирной, с хрустящей корочкой. Он всхлипнул, втягивая воздух, пытаясь ухватиться за мираж. Но нос уловил только плесень, мочу и смерть. Он знал ответ...

***

      Отец умер тихо. Однажды утром его хриплый выдох не повторился. Тело высохло, превратившись в тряпье, обтягивающее кости. Гаркс не плакал. Голод выжег все: страх, отвращение, память о том, что этот скелет в углу когда-то был отцом. Мать была лишь скелетом в истлевшем синем платье. Петля сгнила окончательно, и костяк рухнул на пол в облаке пыли и личинок. Гракс спал рядом, обняв бедренную кость, как когда то обнимал мать, укрывшись ее платьем. Его разум трещал. Голоса шептали в скрипе ветра: «Еда...», «Больно, хочу есть...». Он ловил тараканов, отрывал им головы и жевал хитин. Воду пил из грязной лужи в заросшем дворе дома, вместе с личинками комаров, или слизывал конденсат с гнилых стен – влагу, пахнущую плесенью и смертью.       Однажды он выследил крысу. Тощую, серую тварь с розовым хвостом. Он гнался за ней на четвереньках, сквозь груды мусора и костей, рыча и захлебываясь слюной. Поймал у трупа отца. Он впился зубами в шею крысы, не дав ей запищать. Теплая кровь хлынула в рот, соленая, как слеза. Он рвал мясо с костей, чавкал, хрипел, слизывал мозг со стенок маленького черепа. Голод на миг отступил, уступив место звериному торжеству.       Но крыс больше не было. Их кости давно обглоданы дочиста. Голод вернулся. Сильнее. Он смотрел на кости отца, на кости матери. Голоса нашептывали: «Еда. Вон она. Бери». Но это же... – слабый отголосок мысли утонул в рычании желудка. Запах отца вдруг показался ему сладким и манящим. Он подполз, вцепился зубами в высохшую руку. Сухожилия лопнули с тихим щелчком, как старая нитка. Кость не поддалась, лишь оставила на зубах осколки эмали и вкус праха. Разочарование ударило волной тошноты.       Соседи боялись подходить близко. Запах и слухи о мальчике, живущем с мертвецами, расползлись. Пришли местные стражи – двое, в потертых кожаных доспехах, с дубинками. Едва они приоткрыли дверь покосившегося домика, как тут же захлопнули ее, отшатываясь, бледнея. «Тьма возьми!» – выругался один. Страшнее вони было увидеть мальчика. Его янтарные глаза, все еще живые, но пустые и дикие, как у загнанного зверя, уставились на них из полумрака. «Проклятый...» – пробормотал второй, суеверно плюнув. Скрип засова. Тяжелые удары молота, заколачивающего дверь и окна. Свет щели под дверью исчез, съеденный тьмой. Гракс замер. Запах стражников – кожа, металл, пот – еще висел в воздухе, смешиваясь со сладковатой гнилью и плесенью. Он услышал обрывки слов. «Через недельку... подохнет... сожжем. Нечего возиться».       Ярость. Она ударила в виски горячим молотом. Заперли! Как крысу! Чтобы сдох... Он рванул к двери, ударил кулаком по грубой древесине. Сухо, глухо. Не стук, а хруст своих же костяшек. Холодное осознание пролилось ледяной водой на тлеющий уголь гнева. Ловушка. Голод вернулся мгновенно, огромный, пульсирующий, выворачивающий кишки наизнанку. Живот выл пустотой.       Воздух загудел. Галлюцинации навалились свинцовым покрывалом. Стены зашевелились, превращаясь в горы теплого, дрожащего сала. Он рванул к ним, впился зубами, но почувствовал холод штукатурки, пыль, плесень. В углу материнский череп, а из глазниц потек густой, коричневый бульон. Он подполз, жадно слизнул. Нет, – вымученно прошипел голос в голове. Сухая кость, паутина. От трупа отца потянулся запах свежеиспеченного хлеба. Он снова вгрызся в высохшую руку. Тщетно. Безумие стало единственной реальностью. Разум распался на осколки голода и ненависти. Он разговаривал с тенью матери, обвиняя ее в слабости. Плевал на отца, называя его тряпкой. Шептал проклятия соседям, страже, солнцу за окном, богам, которые отвернулись.       Гракс сидел, прислонившись к высохшему ребру материнского скелета, и смотрел на свою руку. Кожа – серая, прозрачная, сквозь нее синели жилки. Кости выпирали, но не так жутко, как у тех, кто лежал рядом. Он был жив. Пока. Пальцы – худые, длинные, грязные, с обломанными ногтями. Усталый, остекленевший взгляд скользнул к мизинцу левой руки. Без мысли, без сомнения, как когда-то в погоне за крысой, он поднес палец ко рту. Движение было знакомым. Примитивным. Голод, первобытный зверь в его пустоте, требовал жертвы. Гнев, тлеющий в костях, жаждал наказания – хоть для себя. Безумие кивнуло. Вот она. Еда. Твоя.       Зубы вонзились в основание мизинца. Боль ударила острой, почти очищающей волной, прорвав пелену голодных видений. Хруст – не кости, а хряща, связок. Солоновато-медный привкус крови, настоящей, живой, впервые за недели, залил рот. Он рванул головой. Послышался мокрый разрыв, треск рвущихся тканей и тонкого хряща. В пыль выплюнул что-то твердое – обломок ногтя, черный от грязи. Зарычал, низко и хрипло, как загнанный зверь. Впился снова. Глубже. Рвал. Сухожилия тянулись, резиново сопротивляясь. Теплая кровь стекала по запястью, липкая и густая. Челюсти работали методично – чавкали, хрустели, отделяя кусочки кожи, клочья мышц, лоскуты жил. Откусил первую фалангу. Маленький обломок кости, облепленный кровавой плотью. Прожевал. Кость скрипела на зубах, как мелкий гравий. Проглотил. Боль пылала в руке и в черепе, но это было не насыщение. Это был ритуал разрушения. Возмездие собственному телу за слабость. Миру – за эту клетку из гнили и костей.       Гракс поднял окровавленную руку. Уставился на то, что осталось: торчащую белую кость второй фаланги, обнаженную в кольце рваного мяса. Медленно сглотнул остатки ошметков во рту, снова поднес окровавленный обрубок к обсохшим губам. В янтарных глазах не было ни боли, ни страха. Лишь пустота, глубже могильного холода, и отблеск чего-то древнего и хищного.