Часть 2

      Последние лучи заходящего солнца, кровавые и беспомощные, пробивались сквозь щели покосившихся ставней. Они упали на Гракса, лежащего в углу на сплющенном соломенном матрасе. Истлевшее синее платье матери накрывало его, как саван. На грязном полу чернели отгрызенные фаланги пальцев – мизинца и безымянного. Лицо мальчика, измазанное запекшейся кровью и грязью, напоминало маску мертвеца: впалые щеки, запавшие глаза, губы, сжатые в тонкую белую нить. Дыхание едва шевелило грудь. Солнце медленно угасало, унося свет. Тьма сгущалась. Он закрыл глаза. Казалось, конец близок. Однако, едва веки сомкнулись, голоса снаружи пробились сквозь стены, холодные и отчужденные: – Тишина. Сдох, наверное. – Тащи масло! Обливай стены, порог. – Чтобы и тени не осталось этой поганки. Жги!       Плеск жидкости, тяжелые шаги. Едкий запах льняного масла в щели, смешался со смрадом смерти. Угроза. Гракс открыл глаза. Его зрачки, тусклые от истощения, сузились до булавочных головок. Сквозь щели в дверях мелькали тени с факелами: сосед-рыбак с облегченной ухмылкой, его жена, брезгливо прижимавшая платок к лицу, стражи с каменными лицами. Равнодушие... Брезгливость... Смерть.       Ледяное спокойствие дало трещину. Стальное кольцо сжалось у висков. Тихий стук забился в висках. Сжечь? Как мусор? Волна кипящей ненависти поднялась из самой глубины. Не дали корки... Смотрели, как мать гниет... Хриплый, животный звук вырвался из его пересохшего горла – не крик, а скрежет ломающегося льда. Он встал на колени. Платье сползло. Первозданная ярость, древняя и всепоглощающая, поднялась из бездны его существа. Это была уже не эмоция. Это была Сила, материализовавшаяся из годами копившегося отчаяния и ненависти. Чистая, нечеловеческая мощь разрушения.       Первый факел коснулся промасленной стены. Огненный язык взметнулся к почерневшему потолку. Дерево застонало, вспыхивая с сухим треском. Волна жара опалила лицо Гракса.       – Грррааа... – проскрежетал он, поднимаясь во весь рост. Глаза, широко раскрытые, отражали пляску пламени. Стены превращались в костер, балки рушились с оглушающим грохотом. Дым заволакивал все едкой пеленой. Огонь лизал кости матери, пожирал останки отца, тянулся к нему самому. «Сжечь!», – шипело в его сознании. «Как мусор!».       – Нет! – его крик слился с ревом пожара. Не мольба, а вызов.       Огонь охватил его. Вспыхнула рваная рубашонка, потом спутанные волосы. Запах горелой плоти заполнил воздух – его собственной. Но боль была лишь искрой, брошенной в костер его исступления. Она не сломила – она питала. Кожа пузырилась, чернела, обугливалась, отдавая последнее физическое воплощение мальчика на алтарь пробуждающейся Силы. Он не кричал. Смотрел. Смотрел, как плоть сползает с костей, как мышцы превращаются в пепел. Перед ним предстал скелет, озаренный багровым заревом ада, который он называл домом. Он горел. И в пламени всесжигающей ярости, пожиравшем последние остатки человеческого, родилось осознание:       Я... живой.       Огонь не пожирал его. Он стал его кожей, его кровью, его воплощением. Нечеловеческая мощь, зревшая в горниле пустоты и отчаяния, материализованная чистой ненавистью, хлынула в костяной остов. Он сжал кулаки. Костяные пальцы сомкнулись, обвитые горячим синим пламенем его мощи. Энергия пульсировала в каждой кости, каждом суставе. Он шагнул сквозь стену огня. Горящие обломки рухнули за его спиной, погребая под пеплом трупы, кости и его прежнюю жизнь. Мальчик умер. В огне родилась Разрушающая Воля, облеченная в кость и пламя.       На пороге пылающих руин, окутанный клубами дыма и ореолом холодного сияния, скелет с пылающими ядрами янтарной мощи в глазницах медленно повернул череп в сторону деревни. К огонькам окон. К доносящимся оттуда воплям ужаса. Его первый шаг в новую реальность оставил на земле обугленный, дымящийся след.       Тишину ночи разорвал первый вопль. Не человеческий – деревянный. Стена дома рыбака, которого коснулись костяные пальцы, вспыхнула синим пламенем, обрамленным багровыми всполохами. Огонь взвыл, как живой, пополз по бревнам. За ним вспыхнул второй дом. За тем третий. Улица превращалась в туннель ада.       Гракс шел по центру. Нет, плыл. Синева лизала его кости, но не пожирала – она была его плотью, его дыханием, воплощением разрушительной силы. Сера – резкая, удушающая – висела в воздухе смешанная с запахом горящей плоти и смолы. Пепел, черный и жирный, кружился в вихрях жара, как снег преисподней. Гул огня заглушал все – стоны, треск балок, предсмертные молитвы. «Боги, спасите!» – вопил старик, ползущий к колодцу. «Мира, сохрани нас!» – завывала женщина, прижимая к груди обугленную куклу. Гракс слышал их. В его пылающем сознании вспыхнула искра ледяного презрения.       Боги... Спите. Как спали...       Гракс поднял руку. Столп синего пламени – ядро его мощи – вырвался из костяной ладони, навсегда запечатав колодец и мольбы в кипящем камне.       – Ха-ха-ха-ха! – заливистый, детский, но лишенный всего человеческого смех вырвался из безгубого черепа. Так смеялся бы ребенок, сжигающий муравейник. Восторг разрушения. Игра... Он махал руками, пуская новые смертоносные «фонтаны». Огонь объял женщину, тащившую ребенка – они упали, слившись в один горящий комок. Дом старосты рухнул, погребая под обломками кричащую семью.       Ему было тепло. Жар пылающих стен согревал кости лучше солнца. Крики звучали музыкой уничтоженной угрозы. Пепел ласкал лик. Он шел, ведомый первобытной силой и инстинктом уничтожения источника опасности, оставляя за собой море огня.

***

      Пустота. Он пришел с первыми лучами восхода – не просто отсутствие тепла, а тень вечного спутника, ненасытная потребность. Он пробирался под рёбра, цеплялся ледяными когтями за кости, наполнял черепную коробку зиянием. Голод. Напоминание. Пламя его мощи угасло, втянулось обратно в костяной остов, оставив лишь тлеющие угольки в глазницах. Мир погрузился в серые, морозные тона. Дым стелился по земле призрачным саваном. Ни звука. Только едва слышный скрежет остывающего железа ветра в развалинах.       В центре села, на пепелище рыночной площади, возвышалась пирамида из обугленных, слипшихся тел. На ее вершине сидел скелет, едва тлеющий синевой мощи. Янтарные угли в глазницах были прикованы к востоку, где солнце поднималось – огромное, медное, равнодушное.       Ненасытность. Его костяная рука скользнула по груде мертвой плоти. Кости нащупали что-то твердое. Оторванную руку. Мужскую, сильную, с мозолистыми пальцами и татуировкой якоря на запястье – руку рыбака, что первым лил масло. Всепоглощающая потребность. Гракс поднес ее ко рту. Впился зубами в предплечье.       Хруст. Тепло. Жизнь.       Теплая, почти живая кровь, густая и соленая, хлынула в пустоту, где было горло. Он жевал с дикой, первобытной жадностью, подчиняясь инстинкту насыщения. Кровь не просто текла – она оживала, тянулась багровыми нитями к его костям, сплетаясь в мускулы, натягивая мембрану кожи на череп. На руках, медленно, как плоть, вылепленная из глины, нарастали пальцы… кроме мизинца и безымянного на левой руке. Там, где он сам отгрыз себе фаланги, навеки запечатлев точку невозврата, торчали лишь оголенные, гладкие срезы костей.       Восходящее солнце, осветило существо на вершине пирамиды. Почти человек. Черные, спутанные волосы. Родинка под левым глазом. Янтарные огоньки в глазах, в которых не осталось ничего, кроме пустоты и тлеющей мощи. И два отсутствующих пальца на левой руке – вечная метка Голода, превратившего ребенка Нечто, воссозданное из плоти угрозы.       Холодный ветер гнал прах над мертвой деревней. Мир не воскрес. Он лишь затянул рану пеплом и инеем. А на горе из страданий и плоти сидел Гракс, чье новое тело было слеплено из плоти врагов и скреплено яростью, и смотрел пустым взглядом в лицо холодному солнцу нового дня.