Ведьм у нас сжигают

Только, видимо, забыли меня...

Холод, хотя на улице середина мая, заставил в который раз съёжиться и задушевно всхлипнуть. Хлопковая рубашка, майка под ней, накинутый сверху пиджак – ничто не спасало от этого мерзкого, уничижительного ощущения собственной бездарности и ничтожности в тот день. Весна, тепло, солнце издевательски светит прямо в глаза, заставляя их слезиться... Ненавижу это. Бездарность. Слабачка и идиотка, что возомнила себя не пойми кем!! Дура, что думала, нет, надеялась подготовиться к экзаменам самостоятельно, без всяких там репетиторов и вонючих учителей, что за банальную помощь требовали либо баснословную плату, которую, конечно же, не смогли бы заплатить родители, либо выслушивание дурацких замечаний, от которых чересчур нежное сердце чуть ли не кровью обливалось. Ненавижу это. Свою «хрупкую» натуру, которую легко задеть, свою неспособность дать отпор, когда надо, своё желание слиться даже не с окружением, а с окружающей средой – стенкой там или шкафом... Я ненавидела всё это, но держалась до последнего. Не позволяла себе слёз, вспоминала сдержанность кумиров, старалась походить на них, успокаивала себя мысленно словами: «мне плевать, мне всё равно, я с ними даже не общаюсь, всё это – полная ерунда, не стоящая времени». И это работало. Плоховато, каждый раз с ощущением того, что внутри что-то умирает, но работало. Однако комментарий от химички... Добил окончательно. «.., тебе к психологу надо, с такими-то рисунками!» – для чувствительного подростка, невольно цепляющегося к словам, это стало сокрушительным ударом. И ещё этот искренне возмущённый взгляд, от которого я окончательно потеряла дар речи. Как, собственно, и все в классе... Для меня преподаватели всегда были теми, кем стоило восхищаться. Я... вечно пыталась отыскать в них что-то хорошее, даже если те таковыми не являлись. Они ведь все люди, со своими проблемами, – успокаивала я себя, стараясь вслушиваться в каждое слово явно устающего на работе педагога. Им просто нужна поддержка и отклик! И тогда они наверняка станут добрее. Работающие за маленькую зарплату, отчаянно желающие чему-то научить подрастающие поколения, большая часть из которого этого совершенно не понимает... Как можно ими не восторгаться? Как можно ненавидеть тех, кто искренне желает тебе добра? Кто посвящает для этого всю свою жизнь?? Даже если они иногда и используют довольно жёсткие методы, но же всё это делается ради нас? Разве нет? Как выяснилось, все эти хрупкие убеждения, выстроившиеся ещё в далёком детстве, можно было разбить всего одной простой фразой раз и навсегда. Сказать такое при всех... Буквально послав меня лечиться, считая ненормальной... Тут даже самые отпетые хулиганы обронили челюсти. Ох, какая же тогда повисла тишина... Абсолютная. Впервые в жизни нашей группы застыло гробовое молчание. Даже ветер, казалось, стих вместе с пением птиц за огромными старыми окнами. Удивительно. Никто, никто за всю мою долгую жизнь в этой чёртовой школе не издевался надо мной вот так открыто. Никто так сильно... не задевал. Да что там – чтобы учитель, педагог бывшего лицея, лицо, на которое хотелось равняться, выдал такое... Всё случившееся казалось таким нереальным, что никто после ни слова об этом случае не сказал. Но... Это не слишком успокаивало. Ведь ужасное всё равно случилось. Я оказалась настолько отвратительной, что надо мной решились поиздеваться не одноклассники, а взрослый человек. Взрослый, разумный, зрелый человек, которому уже за пятьдесят... Почему?.. Что я сделала не так? Я ведь стараюсь... Учусь... Корплю над этой тупой химией, хотя ни черта в ней не понимаю, как бы не пыталась... Но почему тогда именно меня так выделяют? Почему меня, почти отличницу, а не тех троичников, которым на эту химию абсолютно наплевать, всё время как будто бы пытаются... унизить?.. Неужели я... настолько... ужасна? Но в чём именно? Чем я хуже остальных? Воздух обжёг лёгкие и заставил едва не подавиться. В который там уже раз? Ах да, в трёхсотый. В глотке пересохло так, как будто бы по ней целую неделю не текла вода. Хотелось спрятаться. Сжаться до атома. Укрыться от этого мира в какому-нибудь укромном уголке, где никто-никто никогда не найдёт. Особенно учителя... Ноги сами понесли меня по многолюдным улочкам к тихим, опустевшим, которых окружали высокие двадцатиэтажки конца восьмидесятых. Наш район довольно новый, «элитный» – но на самом деле от «элиты» здесь только одни понты и жуткий гонор. А, и ещё цены в разы выше, чем в центре. И гнилые, гнилые злые люди, чья зависть льётся ядом через край... Поморщилась, буквально кожей чувствуя это зыбучее ощущение отравы, льющейся на кожу. Захотелось избавиться от него, содрать с себя тонкий защитный покров, бледный от постоянного избегания солнца и тонкий от стабильного недоедания и стресса. Промелькнул знакомый поворот, и я наконец-то вышла к небольшой детской площадке, нервно теребя пальцами край рукава. Сегодня здесь было на удивление тихо. Ни души в моём уютном закутке, что вызвало облегчённый вздох: обычно кто-нибудь из младшей школы обязательно тусовался здесь, но, к счастью, это был не тот день. Хоть что-то хорошее... Смахнув непрошенные слёзы и шмыгнув носом, я неловко двинулась вперёд, стараясь успокоиться. Слезами горю никогда не поможешь, да и... Почему я вообще хочу плакать? В глубине души ведь всегда знала, что все эти колкие фразочки и едкие замечания – не способ мотивирования. Да и заниженные оценки тоже... Зачем я всегда себя обманываю? Даже дома... Ветер ласкал кожу аккуратно, нежно, но даже несмотря на эту осторожность умудрялся вредить. Холод. Мой вечный спутник, который я почти что ненавижу. Что тогда, что сейчас он мучает меня, не позволяя одеваться открыто. Не сказать, что я фанат топов, но... Когда в +30 ты единственный человек в школе, пришедший в кофте, а не майке, невольно чувствуешь себя белой вороной. «Наверное, такими темпами я просто сдохну вот так. От холода», – пронеслась жутко мрачная, апатичная мысль, заставившая невесело усмехнуться. Горечь... Она, кажется, уже приросла ко мне, слилась с душой, постепенно отравляя её. Наверное, поэтому к восемнадцати годам я практически перестала чувствовать хоть что-то. Верёвка, из которой была связана «паутинка», чуть прогнулась под моим весом. Практически незаметно. «А может быть, меня действительно однажды унесёт ветром и я просто исчезну, как будто бы меня никогда и не было», – промелькнула новая мысль, пока подбородок коснулся притянутых к груди коленей. Кожаные строгие лоферы остались одиноко стоять на земле рядышком. И всё-таки как же обидно, что мне сказал это тот, кому я так отчаянно пыталась до последнего понравится... Ну вот. Стоило случайно вернуться к этой мысли, как тут же вновь тело продрал озноб. И этот дурацкий ком в горле... И влага, сочащаяся с глаз... Стремительно наклонившись, я упрямо оскалилась, грубо стирая рукавом слёзы, и начала раскачиваться. С таким рвением, как будто от этого зависит моя жизнь. Вперёд, назад. Вперёд, назад. Вперёд... Резкий порыв ветра остудил резкую бурю чувств, что чуть не снесла все оставшиеся хрупкие невидимые преграды подсознания. Больно? Да. Но терпимо ведь! Так какого чёрта Я РЕВУ?! Ярость – вот что то и дело не давало мне дышать. Сильнейшая злость на саму себя. Почему не могу сдержаться? Почему рыдаю, как маленькая девочка, когда уже школа скоро останется далеко позади? И вроде бы я начала успокаиваться, дышать стало проще... Как вдруг – мысль, зацепившая внимание и заставившая замереть статуей. А может быть, ты постоянно ходишь на краю бездны отчаяния не из-за школы, а потому что тебе просто некому рассказать о своей боли? – Потому что... Меня все бросили? В то время родителям было далеко не до меня. И пускай они и всегда меня поддерживали... Но я чувствовала себя слишком виноватой, грузя их своими «детскими» проблемами. Только начались проблемы с деньгами, с жильём, и заставлять их переживать казалось недопустимым. А друзей у меня не было. Вернее, не осталось. Все кинули. Все. Каждый. По-очереди, наплевав в самую душу. «Лучшие друзья»... Ненавижу этот термин. Сначала используют, как мусорное ведро, в которое выкидывают все свои проблемы, пользуются вовсю твоими знаниями, возможностями, еду берут без спросу, заставляя голодать, потому что отказать не можешь: ты же «друг», «лучшая подруга», «ты же не жадная, а, ..?» А потом исчезают. Находят себе других, а о тебе забывают. И спрашивают разве что домашку списать... ..И с другими ведут себя, ха-ха, совсем, совсеееем иначе. Как с равными себе. А не как с мусорной корзиной, на которую если посмотришь – уже святой. А я... Нет. Никого найти не смогла... Никому такая, как я, оказалась не нужна. Наверное, потому что со мной действительно было что-то не так..? Слишком... глупая? Неловкая? По-детски наивная и не желающая казаться взрослой? Не интересная? Им – да. Но учителям-то я что сделала, что они резко ополчились против меня?.. Тишина... наступила в голове. Мир продолжил двигаться вперёд, ничто не взорвалось, особо не изменилось. А вот мир одного маленького человечка, прожившего меньше двух десятилетий, трещавший по швам уже довольно давно, на миг ослеп. Наступило полное отсутствие мыслей. А после... Рухнуло всё... . . .

АААААААААААААААААААААААААААА!!!

***

Взрослая девушка, на вид не старше двадцати и появившаяся словно бы из неоткуда, долго смотрела на сжавшегося подростка, то и дело вздрагивающего на качелях в полной тишине. Со стороны маленькой фигурки не прилетало ни звука, только к концу немой истерики с ветром мимо пронёсся тихий шёпот. «Почему? Почему же они мне так не везло с друзьями и почему меня так ненавидели учителя?» Девушка знала ответ. Он был прост до безумия. Зависть. Простая человеческая зависть, которая застилает глаза не хуже ярости. Чувство... которое она до сих пор ненавидит. Мираж вскоре рассеялся. Исчез, постепенно поблекнув. Но карие глаза, которые, кажется, выцвели на тон с момента тех событий, ещё с минуту задумчиво глядели в сторону потрёпанных качелей. На площадке, как и тогда, никого не было: только стайка голубей да жужжащие насекомые. Старые воспоминания задели что-то глубоко в душе, за прошедшие годы жутко изменившейся, ставшей крепкой... Опустошённой. Но не сильно. Распущенные кудри, спускающиеся по плечам к лопаткам, которые раньше почти отличница боялась распускать, всколыхнул прохладный, свежий ветерок, весело защекотавший кожу. Кулон в виде полумесяца, подаренный, ха, последней подругой, снова оказался между пальцев, служа своеобразным не то оберегом, не то вещицей от стресса. Такой же, как каштан, подобранный когда-то в парке, старое кольцо... С друзьями мне так и не начало везти. Я просто смирилась с тем, что настоящие у меня навряд ли появятся. Родители не стали прислушиваться ко мне, как я того хотела. Но я нашла кое-что важнее этого абсолютного, нереального и, как выяснилось, не существующего «понимания». Кое-что, что не изменить, как бы ни хотелось. Понятие семьи. Старое воспоминание наконец-то полностью отпустило меня. Моргнула, чувствуя, как морок прожитых дней, тогда казавшихся кошмаром, а сейчас выглядящих как несусветная глупость, спал окончательно. Я не собиралась больше повторять своих прошлых ошибок, как и качаться на этих чёртовых качелях, когда-то бывших для меня ценными. В последний раз оглянувшись, уже вставляя в уши наушники и зависая пальцем над кнопкой с иконкой Алёны Швец, я невольно остановилась. Губы изогнулись в опасной ухмылке, оголяя подросшие клыки. Глаза сверкнули мрачным торжеством. Если бы сейчас я встретила себя из далёкого прошлого, то со всей силы бы себе врезала.