6. Жила — была…

      У меня было всё, чтобы запереть Ведьму в её собственной тюрьме.       Доски. Ржавые гвозди. Хоть они и выглядели ненадёжно, но другого у меня не было. И всё же не хватало главного — чем их забивать? Вокруг — только голые стены, труха, обломки… ничего.       Моя рука невольно сжала тёплый камень на груди. Талисман. Янтарь. Дар, который мне когда-то подарили брат и отец. На секунду сердце сжалось от боли — их больше не было рядом. И всё же выбора у меня не оставалось.       Если я хотел выжить — придётся жертвовать даже этим.       Я прислонил доски к двери, приставил гвозди… и начал вбивать их янтарём. Его бронзовая окантовка была не только красивой, но и достаточно прочной. Хотя при неправильном угле шли трещины, талисман держался.       Удары были неловкие, промахи частые. Тупая боль отзывалась в пальцах каждый раз, когда я сбивался и попадал не по гвоздю. Иногда ладонь срывалась, скользя по острым ржавым концам. Кровь выступала каплями, но я не останавливался.       За выцветшими обоями скрывалась настоящая прочность — старые, толстые деревянные стены. Хоть раз удача оказалась на моей стороне: доски держались. Я бил и бил, не зная, сколько прошло времени. Может минуты, а может целая вечность. Но я выдержал.       Наконец — последний удар. Последний гвоздь.       Я смотрел на дверь, заколоченную моими дрожащими руками, и не верил. Я справился.       Я медленно отпустил её… и в тот же миг ноги подкосились. Осел на пол и, тяжело дыша, отполз подальше от двери.       Словно в прострации я смотрел на своё творение. Моими собственными руками жизнь была вырвана из её цепких когтей. В душе улеглась буря, но вместо облегчения глаза наполнились слезами.       Не сдержавшись, я разрыдался. Болело всё — тело, руки, грудь, но сильнее всего болела душа. Казалось, это был не я — не я забивал доски, не я остался жив. Будто вся прожитая жизнь промелькнула перед глазами и застряла в них горьким привкусом. Я размазывал слёзы по лицу, смешивая их с потом и кровью, и от этого становилось ещё хуже.       Глаза щипало, в горле саднило, дыхание сбивалось — но собственных всхлипов я уже не слышал.       Я просидел у двери несколько часов, не смея отвести взгляда от тёмного проёма чулана. Каждый шорох отзывался в висках, и мне чудилось — она там. Скребётся. Ходит. Медленно, осторожно, и в каждом шаге — тихая ярость, живая ненависть, запертая в ловушке. Её крики стихли, но я знал: она не сдастся.       Я вышел из дома. Не через то разбитое окно, а через дверь. Ручка лежала совсем рядом, так близко, что я не мог поверить — мы ведь искали и всё же не нашли её тогда.       Я держал её в руках и не верил. Хотелось сказать себе, что всё позади, но нет. Пока я не оказался снаружи — ничего ещё не закончилось.       Я выбрался из тёмного переулка. Солнечный свет полоснул по глазам, словно нож. Слишком много времени я провёл в той вязкой тьме, и теперь не мог поверить, что снова ощущаю его тепло на своей коже.       Я шёл по улице, едва держась на ногах, сжимая в руках потерянный мяч. Забавно… мы даже не заметили, как он исчез — выскользнул прямо из рук.       Настолько мы были одурманены?       Меня встретили взгляды. Люди останавливались, оборачивались, и в их глазах отражался испуг. Я понимал: утро, слишком раннее. Но в этом было что-то неестественное, словно я шагнул в чужое время. Ведь там, в доме, мы пробыли куда больше, чем несколько часов. Время текло иначе, и его течение ускользало от понимания.       Они что-то говорили мне, их рты двигались, но слова не складывались в звуки. Всё выглядело, как нелепая пантомима — игра, где жестами угадывают загадку.       Я и вправду ничего не слышал.       Я встретил маму уже в больнице. Со мной рядом была полиция — её вызвали испуганные прохожие. Наверное, мой вид вызывал лишь жалость и тревогу, я видел это в чужих глазах. Но сам почти ничего не чувствовал — только тяжёлую, вязкую усталость.       Мама плакала. Её лицо было покрасневшим, губы дрожали, слова путались и срывались на хрип. В её взгляде не было сил… пока она не увидела меня. Тогда в её глазах вспыхнул свет — жизнь, надежда, как будто она заново научилась дышать.       Она прижала меня к себе так крепко, что я едва мог двигаться. Я только хлопал её по спине, чувствуя, как она содрогается от рыданий.       А потом — всё завертелось. Моё лицо стало известным. Я узнал, что мама искала нас с братом три дня. Мы ушли утром в субботу, а я вернулся лишь во вторник, тоже утром. Улицы были увешаны объявлениями о розыске — именно такими, каких я боялся.       Но ведь я был жив.       А вот рассказать, где брат, от меня никто не мог услышать — потому что я сам не знал, как всё объяснить.       Я с трудом различал чужие слова, поэтому просто написал всё, как было. Но умолчал — о других пропавших, о Мэри. Я боялся, что мне не поверят. И оказался бы прав.       Полиция пыталась найти тот дом, который я описал, но безрезультатно. Они искали, проверяли улицы, переулки, но ничего не вышло. А я больше ничем не мог им помочь. Мама же будто таяла на глазах, словно горе выжигало её изнутри.       Тело брата так и не нашли. Но я знал, где оно. И знал — где она.       Я понял, почему всё вокруг звучало так глухо: врачи сказали, что я почти полностью потерял слух и до конца жизни буду носить слуховой аппарат. Мои барабанные перепонки не выдержали её истошных, нереальных воплей.       С того дня я вдруг ощутил — теперь моя жизнь принадлежит мне одному. Я отвечаю за своё будущее. И за судьбу мамы.       Страх исчез. Будто тот день вырвал его из меня с корнем. Никаких паник, никаких ночных дрожей — может быть, я просто устал бояться.       Дом стал пустым. Но иногда, заходя внутрь, я ловил себя на ощущении, что вот-вот распахнется дверь, и Рики войдёт, заговорит взахлёб о новой площадке или снова позовёт играть в баскетбол. Но меня встречала лишь тишина. И уже ничего не могло быть как прежде.       Я это видел. И чувствовал.       Потребовалось время, прежде чем я снова нашёл тот дом. Ни соседи, ни мама, ни полиция — никто не смог его отыскать. Лишь я. Это был её промысел? Или найти его можно было только если уже побывал там раньше?       Не знаю.       Я вошёл внутрь, но дом уже казался другим. Он больше не внушал ужаса, и страх, что преследовал меня с самой первой минуты, словно испарился.       Прошёл месяц с того дня. Я пришёл туда, подготовившись и собравшись с мыслями. Запах сырости и гнили всё ещё висел в воздухе, как напоминание, что я никогда полностью не уходил отсюда.       Чулан был всё так же закрыт.       Я не слышал ничего, будто её здесь уже не было. — Арчи…       Тот тихий скулеж был почти неразличим, но заставил моё сердце сжаться от боли. Но уже не от страха.       Я понимал, зачем пришёл, и никто не должен был это узнать. — Помоги мне, Арчи…       Голос Рики звучал странно — тонкий, переливался всеми оттенками, опускаясь до нежного девичьего звучания. Словно он пытался вспомнить, как говорить, но не мог.       Я не видел, что происходило за закрытой дверью, но не мог оставить всё как есть. — Я помогу тебе, Рики…       Я решил, что это место должно исчезнуть.       Проходя по дому, я доставал из рюкзака всё, что могло разжечь огонь. Антисептики, стеклоочиститель, всё, что хоть как-то горело. Можно было бы взять что-то лучше, но ни денег, ни возможности не было. Зато времени — хоть отбавляй.       Я был готов разжигать искры, пока не вспыхнет пламя.

***

      Я стоял, наблюдая, как трещит дом. Стекла снова затрещали, когда послышался пронзительный визг.       Это был конец. Конец для Ведьмы, для брата, для всех пропавших.       Это место должно было стать могилой для них, чтобы их души, наконец, обрели покой.       И я видел тогда в отражении не себя и не Ведьму, а девочку. Ту самую. Её взгляд был печален, местами пуст, на лице не играла ни радость, ни печаль.       Зеркало поймало её образ? Когда я прошёл через коридор, самого зеркала уже не было — лишь осколки. И даже в маленьких кусочках я мог видеть, как позади меня мелькали тени, тихие и беззвучные — призраки прошлого.       Я назвал её «Кричащая Ведьма».       И записал всё, что помнил о том дне, и храню эту тайну до сих пор. Я не позволю матери узнать правду, и сколько бы слёз она ни пролила, я буду молчать о тех днях, когда нас не было.       Потрескавшийся янтарь стал моим напоминанием о том, что я жив и не сошёл с ума. Даже если бы все вокруг уверяли меня, что ни старухи, ни того дома не было, я бы им не поверил.       Мои страхи, мои чувства — они были настоящими, и их нельзя было отрицать.       И то объявление… Когда я смотрел на него, внутри разгорался огонь. Сначала едва заметная искра, потом она разгорелась, превратившись в настоящий пожар. Я чувствовал несправедливость, буквально ускользающую из моих рук, и словно всё это никогда мне не принадлежало.       Эта жизнь, которую я отвоевал, должна была принадлежать не мне, а брату. И это я буду помнить до конца своих дней.       И эта страшная история осталась позади. Но даже сквозь годы она иногда отдавалась в памяти тихими, едва уловимыми отголосками, не давая полностью забыть. Каждый шорох, каждый скрип двери мог вернуть её образ, заставляя сердце сжиматься, будто снова возвращался в тот дом.       Если бы я писал рассказ или сказку, всё начиналось бы со слов:

      Жила-была Ведьма. Она была некрасива и обезображена.

      Одинока в своей жизни, город её не замечал. И тогда она решила:

— Я соберу вокруг себя много людей…

      Но ни дети, ни взрослые её не любили. Страх, который она вызывала своими поступками, был всепоглощающим. И чтобы завоевать чьё-то расположение, она забирала себе облик дорогого сердцу кого-то из людей.

      Сначала это были маленькие облики — кукольные лица, слёзы и смех, которые она умела повторять. Но постепенно её притяжение становилось всё сильнее, и никто не мог понять, где заканчивается настоящая жизнь и где начинается её обман. Люди исчезали, оставляя лишь шорохи, холодные тени и тихие стоны тех, кого она забрала. И никто не знал, сколько ещё подобных историй скрывается за тихими улицами города.

      Она жила в узком переулке, между двумя высокими кирпичными домами. В темноте, скрытая от чужих глаз, одинокая в своём стремлении владеть чужим, не отдавая ничего взамен.       И это одна из тех историй, где сказка оказывается больше, чем простой вымысел.