Глава 2

Поезд скрипел всё глубже на протяжении ночи, окна его были затуманены дыханием, а фонари устало покачивались. Разговоры стихли. Несколько пассажиров неровно похрапывали; кто-то бормотал во сне, словно отвечая на давно заданный вопрос. Газета соскользнула с колен мужчины на пол, шурша тонкой бумагой, но никто не наклонился, чтобы её поднять. В воздухе слабо пахло угольной пылью, кожей и резким лязгом медленно остывающего металла. Василиса прислонилась головой к стеклу, её волосы слиплись в тёмный ореол, а голос стал тише, словно её истощила песня. Там, где её щека коснулась стекла, образовался едва заметный круг конденсата. Она провела по нему своим дыханием, пока стекло полностью не запотело, размыв проносящиеся за окном силуэты. Николай положил гитару на скамейку и согнул пальцы, чувствуя, как они тяжелеют от усталости и какого-то электричества. Кончики болели — это было не неприятно, но казалось, что струны оставили в нём свою память. Он посмотрел в окно. Пейзаж изменился — это были уже не бескрайние поля, а леса, прижимающиеся к рельсам, ветви, звенящие на тёмном ветру. Ритм колёс по рельсам стал гипнотическим, похожим на чужое сердцебиение. Где-то между колышущимися тенями и стонами колёс он почувствовал боль от мысли, которую больше не мог подавить. «Хотел бы я быть где-то в другом месте», — сказал он, почти не осознавая, что произнёс это вслух. Василиса пошевелилась. — Где? Он задумался. Очевидный ответ был бы прост — Москва, Петербург, любой город, где светло и уверенно, — но он имел в виду другое. Он попробовал ещё раз. — Где-то… где время не гонит тебя вперёд. Не поезд, не дорога. Где-то, как в рассказах Чехова, понимаешь? Дача на окраине провинции. Место, где люди часами сидят за чаем, разговаривая ни о чём и обо всём, а самовар гудит громче часов. Где слышно, как растёт трава. Василиса слабо улыбнулась, не открывая глаз. — Это меньше похоже на Чехова, больше на Тарковского. Тишина, которая пожирает тебя заживо, пока ты не понимаешь, что это всё, что у тебя есть. Он тихо рассмеялся, хотя звук его смеха получился горьким. — Может быть. Но тишина Тарковского — это как церковные колокола под водой. Моя же проще. Это просто скамейка, кривая яблоня, недочитанная книга. Никто никуда не спешит. На мгновение они оба замолчали. Лес рассеялся, открыв участок пустой дороги, идущей параллельно рельсам. По ней полз одинокий мотоцикл, его фара слабо светила в бескрайней темноте. На мгновение показалось, что два пути — дорога и рельсы — вот-вот встретятся, хотя и седок, и пассажиры знали, что этого никогда не произойдёт. — Знаешь, — пробормотала Василиса, наконец открывая глаза, — в каком-то фильме — в «Сталкере», кажется? — говорят, что счастье невозможно без несчастья. Стоит только сесть на скамейку, и не начнёшь ли ты снова тосковать по поезду? Николай подумал об этом. Он вспомнил, как отец цитировал Лермонтова: «И скучно и грустно, и некому руку подать…» Скука и печаль — близнецы, всегда готовые разделить чай с тем, кто их ощущает. — Может, ты и права, — наконец сказал он. — Но сейчас, в эту ночь, мне не нужны рельсы. Мне нужна тишина. Поезд дёрнулся за поворот, снова отразив его на стекле. Лицо николая выглядело старше, чем было положено, оно казалось изборожденным усталостью, не имевшей никакого отношения к путешествию. Он подумал о человеке на платформе — одинокой фигуре с маленьким чемоданчиком. Этот человек, возможно, тоже хотел бы оказаться «в другом месте». Но это «другое место» так и не появилось; оно бывало только лишь в поездах, которые не стояли достаточно долго. Через проход молодая пара снова зашепталась, стараясь никого не разбудить. Их термосы тихонько щёлкнули. Парень напевал себе под нос отрывок песни, фальшиво, но нежно. Девушка прижалась к нему, её волосы рассыпались по шарфу, и они захихикали, глядя на какой-то общий секрет. Их мир словно мерцал в пузыре тепла, которого не мог коснуться остальной вагон. Василиса наклонилась ближе. — Тогда давай представим, — сказала она. — Не завтра, не годы спустя. Прямо сейчас. Представь, мы выходим на следующей станции, на одной из тех безымянных, с облупившейся краской. Мы выходим. Поезд уходит без нас. И только дорога, лес и мы. Ты бы сидел под той яблоней, а я бы… Она замолчала, словно не зная, что будет делать в этой воображаемой тишине. Её рука, лежащая на столе, постучала один раз, словно призывая слова, которые отказывались прийти ей в голову. — Ты бы напевала, — закончил он за неё. Она тихо рассмеялась. — А ты бы играл. И, может быть, миру не было бы конца. Гудок прорезал ночь, и поезд снова начал замедлять ход. Завизжали тормоза, за окном пролетели искры. Показалась ещё одна безликая платформа, на этот раз с тусклым жёлтым киоском, торгующим семечками и пивом, закрытым в поздний час. Со стен срывались плакаты, рекламирующие фильмы, которые никто не смотрел, и выборы, на которых никто не голосовал. Одинокая бродячая собака пробежала по платформе, остановившись, чтобы обнюхать скамейку, прежде чем исчезнуть в темноте. Николай вцепился в край стола. На какое-то безумное мгновение ему захотелось встать, взять Василису за руку и сойти — отпустить поезд, позволить ночи сомкнуться вокруг них. Это было бы нелепо, глупо, подобно сцене из старой советской мелодрамы, которую никто не помнит. Но эта мысль не отпускала его. Он представил, как утром открывается киоск, как запах свежего хлеба смешивается с влажным сосновым воздухом, как собака сворачивается у их ног, словно всё это время их ждала. Он представил себе тишину — не удушающую, а такую, которая позволяет без страха услышать собственный пульс. Василиса, должно быть, почувствовала перемену в нём, потому что прошептала: — Не надо. Не сегодня. Песня не допета. Её глаза были полуприкрыты, но взгляд, твёрдый и терпеливый, не отрывался от него. Поезд содрогнулся, застонал и снова тронулся, оставив позади собаку, киоск, а также маленький квадрат света. Тьма сгустилась, а вместе с ней и тишина между ними. И всё же она не была пустой; это была тишина чего-то нарастающего, словно новый куплет застыл а ожидании, требуя своего рождения. Вагон качнулся. Кто-то кашлянул. Лампы мигнули один раз, словно испытывая себя на прочность. Николай снова положил руку на гитару. Желание тишины не покинуло его, но изменило форму. Возможно, единственной скамейкой, единственной яблоней был этот узкий столик между ними, покачивающийся вместе с поездом. Возможно, единственная достойная тишина — это та, которую разделяют, а не выбирают. И, возможно, этого достаточно.