Глава 3

Первым его встретило море. Это была не серая, журчащая вода Балтики и не медленные реки центральной России, а бескрайняя, беспокойная гладь, сверкавшая, словно какой-то забытый бог рассыпал по ней осколки разбитых зеркал. Адриатика — одно только её название отзывалось эхом, катясь, подобно стиху Мандельштама или строке из Крлежи. Николай стоял на каменной набережной в Сплите, ветер трепал его куртку, и он чувствовал ту же давнюю боль — желание оказаться «где-то в другом месте», — но теперь с привкусом соли. Чайки кружили над ним, их крики были резкими и жалобными, словно насмехаясь над его внезапной задумчивостью. Позади него возвышался дворец Диоклетиана — не руины, а живой город, с бельевыми верёвками, натянутыми, словно гитарные струны, по римским стенам. Дети гоняли мяч между колоннами, которые были старше любого русского собора, а старики склонялись над шахматными досками на площади, с грохотом опуская фигуры, словно напоминая друг другу, что время ещё не восторжествовало. Где-то гармонь наигрывала песню, которая тревожно колебалась между радостью и меланхолией — то, что Николаю было хорошо знакомо. Он бродил по узким улочкам, камни которых были гладко отполированы веками шагов, и каждый поворот переулка, казалось, вёл одновременно вперёд и назад во времени. Стены были покрыты шрамами, но при этом светились, дыша теплом даже в тени. Продавцы кричали хриплыми от морского воздуха голосами; запах жареной рыбы смешивался с благовониями, доносившимися из какой-то полускрытой часовни. Николай двигался, словно заворожённый, незнакомость всего этого тянула за собой нить узнавания, которую он не мог вспомнить. И тут он услышал голос. Это был не голос гармониста и не голос крикливых рыночных торговок. Этот голос, казалось, прорезал всё остальное, словно лезвие, обёрнутое шёлком. Сначала он подумал, что ошибся — что это проделки памяти, а не звука. Но потом он увидел её — стоящую под аркой, одетую в свой неповторимый стиль, в вихре шарфов, и в её осанке чувствовалось что-то вневременное. Это была Йосипа Лисац. На мгновение Николай снова стал мальчиком, слушающим по ночам потрёпанные пластинки отца, хотя эти пластинки были не Йосипы — его отец слушал только Окуджаву и Высоцкого. И всё же голос Йосипы нёс тот же вызов времени. Это было не просто пение; это был диалог с вечностью, словно она поглотила и тишину, и бурю, научившись петь им в ответ. Она репетировала, как он понял, возможно, для концерта, возможно, просто потому, что по Сплиту невозможно было пройти, не напевая. Небольшая группа местных жителей, слушавших её, кивала с каким-то благоговением, словно привыкли встречать легенды в переулках своего города и научились относиться к ним не с благоговением, а с лёгкой фамильярностью. Когда она закончила, аплодисменты были редкими, но искренними. Николай обнаружил, что хлопает слишком громко, слишком долго. Она повернулась к нему, её взгляд был острым, словно она поймала нарушителя в своём тайном сне. — Ты не местный, — сказала она с лёгким акцентом, плавно перейдя с хорватского языка на английский, чтобы он не пострадал. — Нет, — признался он. — Я из России. С поезда, возможно. Она понимающе улыбнулась. — Поезд всегда уходит из России. Эти слова пронзили его странной ясностью, словно она видела насквозь каждый его уход, каждое недосказанное предложение, каждую незаконченную песню. В её тоне что-то ему напомнило женщин Тарковского — тех, кто говорит не спорами, а истинами, от которых невозможно уйти. И всё же в её голосе слышалось что-то от мира Раде Шербеджии: далматинская смесь смеха и отчаяния, вина и войны. — Я слышал, как ты поёшь, — неловко сказал он. — Это напомнило мне… тишину, как ни странно. В ответ она рассмеялась тёплым, раскатистым смехом. — Значит, ты меня правильно понял. Наш величайший поэт Тин Уевич писал, что тишина — самая глубокая музыка. Возможно, и ты, и я оба живём в его стихах, ты и я. Она пригласила его в кафе неподалёку, в одно из тех мест, где столики выносятся на улицу, а кофе настолько чёрный, что способен передать чьи-то мысли. В кафе было много людей, но они его не переполняли; голоса нарастали и затихали, словно волны, в сопровождении звона чашек и тихих аккордов гитары. Они нашли небольшой столик под тентом, увитым виноградной лозой, где солнце беспокойно мерцало на их лицах. Они говорили — об Окуджаве и Ахматовой, о повестях «На рубеже памяти» Крлежи и «Мосте на Дрине» Андрича. Она говорила о том, что Хорватия хранит память, как море хранит обломки кораблекрушений — всегда видимые, всегда движущиеся на свету. Николай ответил, что Россия хранит память, как лес — густой, тёмный, иногда душный, но всегда живой. Она внимательно слушала, водя пальцами по краю чашки, словно наигрывая неслышную мелодию, которую слышала только она. В какой-то момент она наклонилась вперёд. — Вы, русские, считаете тишину изгнанием. Для нас тишина — это ожидание. Ожидание песни, бури, нового рассвета. Может даже ожидание любви. Слова запали ему в душу, словно тлеющие угли. Он вспомнил Василису в поезде, с полузакрытыми глазами, говорящую: «Песня не окончена». И, сидя там, в Сплите, он понял, что она была права. Поезд нёс его не от себя, а навстречу. В кафе становилось шумнее с наступлением сумерек, но за их столиком мир словно замедлялся. Неподалёку группа студентов начала петь далматинские народные песни, их голоса звучали всё громче, обретая грубую, неотшлифованную красоту. Йосипа слушала, чуть улыбаясь, и, когда кто-то из них запинался, тихо подпевала, задавая ритм, не перебивая. Студенты оглянулись, вздрогнули, а затем вдруг просияли от гордости — словно их благословил святой покровитель песен. Солнце село за колокольню собора, отбрасывая золотистый свет, от которого шарфы Йосипы сияли, словно с картины какого-то современного иконописца. Зазвонили колокола, их глубокий и настойчивый звук смешивался с морским ветерком. Она подняла чашку и чокнулась ей с его стаканом ракии. — За тишину, — сказала она. — Нет, — тихо поправил Николай, с какой-то необычно смелостью, которой он раньше не испытывал. — За песню. На мгновение они замерли в наступившей тишине, и казалось, что сам город затаил дыхание. Затем море ответило бесконечными аплодисментами, и теперь Николай не хотел оказаться ни в каком другом месте.