Глава 6

В России зима уже покрыла улицы хрупкой коркой. Снег угрюмыми кучами лежал у стен, посерев от угольного дыма и скрежета сапог. Каждый уголок города казался приглушённым, словно холод окутал саваном каждую дверь и каждый переулок. Василиса шла по дворам, туго закутавшись в шарф, и её дыхание поднималось, словно тихая, исчезающая молитва. Железные ворота скрипели, когда она их распахивала, а ветер, словно голос, пытающийся предостеречь её, пробирался между рядами домов. Куда бы она ни шла — на рынки, трамвайные остановки, почту — она задавала один и тот же вопрос: — Вы не видели моего мужа, высокого такого? Продавщицы капусты лишь пожимали плечами, их руки были красны от холода, листья лежали на прилавках, словно замёрзшие розы. Они бормотали о продуктовых карточках, о сыновьях на фронте, но не о её муже. Мужчины у киоска качали головами, бормоча о дефиците и ценах на водку, скользя взглядом мимо неё, словно боясь подметить её отчаяние. Даже старые пенсионеры, бесконечно стоявшие в очередях за хлебом, смотрели на неё пустыми глазами, словно она упомянула кого-то, кого никогда не существовало, кого стёрли не только из города, но и из самой памяти. В библиотеке, где Николай когда-то проводил долгие вечера, служащий поправил очки и пролистал книгу с тщанием священника, читающего Священное Писание. Его пальцы на мгновение замерли на начале слова. — Вашего мужа здесь не было уже несколько месяцев, — сказал он и отодвинул книгу обратно на стойку, уже отвлечённый новой просьбой. Голос его был ровным, почти актёрским — она не могла понять, скрывал ли он жалость или страх. Плечи служащего покрылись снежной пудрой, хотя он и не выходил на улицу. Она задержалась на мгновение, глядя на деревянные столы, за которыми раньше сидел Николай, его пальцы ритмично скользили по полям книги. На мгновение она представила его в углу, склонившего голову, шевелящего губами, подчёркивающего какую-то строчку стихотворения. Затем образ рассеялся, и остались лишь царапанье перьев и шарканье сапог. На вокзале, где графики поездов мелькали, словно недописанные стихи на потрескавшейся доске, она спросила проводников. На платформе пахло маслом и железом, а пассажиры сжимали свои мешки так, словно в них была вся их жизнь. Поезда стонали, как старые звери, пар клубился под балками и капал вниз конденсатом. Один из проводников, низко нахлобучив фуражку, внимательно посмотрел на неё. — Знаете ли, люди постоянно исчезают. Иногда на запад, иногда на восток. Главное — не следовать за их тенью. Он сказал это почти добродушно, но с непреклонной решимостью предостережения. Другие охранники не отрывали глаз от путей, словно её вопрос был заразительным. Но Василиса всё же последовала за ним. Она последовала за его призраком в лестничные клетки, где всё ещё витал табачный дым, во дворы, где эхо цеплялось за кирпич. Она шла на звук шагов на пустых платформах, уверенная, что они могут стать его. Она шла за разрозненными строками стихов, наклеенными на стены студентами — строками, которые говорили об отъезде, о незаконченных путешествиях, о родине, затерянной в снегах. Она несла его отсутствие, как вторую кожу, нечто, что невозможно снять, как бы ни шептались соседи. Иногда, блуждая, она останавливалась на берегу реки. Нева застыла неровными пластами, но подо льдом был слышен приглушённый грохот воды, всё ещё живой, всё ещё текущей. Василиса стояла там, глядя через тёмный водораздел, вспоминая его голос, декламирующий стихи о мостах и ​​переправах, о маленькой смелости шагнуть в неизведанное. И она подумала, не шагнул ли он в какую-то тьму, из которой нет выхода к мосту. Ночью ей снились реки — иногда Нева, вздувшаяся и чёрная под мостами, иногда какая-то другая река, названия которой она не знала. Во сне Николай стоял на противоположном берегу и звал её. Его губы шевелились, но ветер поглощал слова. Каждый раз, когда она делала шаг к нему, вода расширялась, и течение тянуло её назад, пока она не просыпалась, задыхаясь, с протянутыми в темноте руками. Соседи начали перешёптываться. Они видели, как она, стоя на лестнице, сжимала в руках фотографию так, что та гнулась по углам, видели, как она останавливала детей в снегу вопросами, на которые те не могли ответить. — Она сошла с ума, — говорили они. — Спрашивает всех о человеке, который, возможно, никогда не вернётся. Иногда она ловила на себе сочувствующий взгляд бакалейщика или прищуренные глаза вдовы, которая перестала ждать своего потерянного. Но безумие не имело значения. Значение имела лишь одна-единственная зацепка. Василиса всех проигнорировала и продолжила свой обход, расспрашивая пекарей, носильщиков, водителей автобусов и даже детей, которые смотрели на неё широко раскрытыми, виноватыми глазами. — Вы его видели? Моего мужа? Всё время один и тот же ответ: покачивание головой, отвод глаз, тяжёлое, как мороз, молчание. Однажды вечером, измученная, она остановилась у церкви, где иконы слабо мерцали в свете свечей. В воздухе пахло воском и влажным деревом. Она зажгла тонкую свечу дрожащими пальцами и прошептала в сторону темноты: — Если он умер, дай мне знать. Если жив, дай мне увидеть его снова — хотя бы во сне. Ответа не было, только скрип половиц и вздох старухи, крестящейся в знак согласия. Тишина давила ей на грудь, и Василиса думала, что вот-вот рухнет под её весом. Но потом она вышла на улицу. Снежинки падали, словно пепел, с беззвёздного неба, и Василисе показалось, что она слышит музыку — слабую, далекую, доносимую ветром. Может быть, скрипку, звуки которой дрожали, как крылья, во тьме, или просто отголоски её тоски. Она замерла на снегу, прислушиваясь, в отчаянии, чтобы поверить тому, что слышала. Мелодия сама собой вплеталась между голыми деревьями, между трубами, между её рёбер. И в этот хрупкий миг она позволила себе представить, что где-то, за пределами всех границ, за пределами тишины и стирания, её муж жив — со смычком в руке, склонив голову, играя песню, предназначенную только ей. Пока она шла домой, песня звучала, эхом отдаваясь в её костях. Она несла её вверх по лестнице, мимо запертых от холода дверей, мимо соседей, бормочущих сквозь тонкие стены. В своей маленькой комнате она поставила фотографию Николая на стол и прислушалась, напрягая слух, чтобы уловить последние нити воображаемой музыки. Даже когда эта музыка затихала, Василиса улыбнулась, едва заметно, словно ей поведали тайну — хрупкую, невероятную, тайну, которую она должна была хранить.