Глава 5

На следующее утро Сплит проснулся как будто неохотно: ставни хлопали, чайки кричали, словно соседи-сплетники, а солнце безжалостно било по камням. Николай и Йосипа молча сидели за горьким кофе, их головы всё ещё были отяжелевшими от дыма и песен прошлого вечера. При свете дня мир казался более суровым лишённым своих заговоров. — Это как в «Мосте на Дрине», — вдруг сказала Йосипа, глядя на неровный поток людей, проходящих через площадь. — Мост всегда здесь, безразличный, а поколения приходят и уходят. Только здесь мост — это мраморные улицы. Николай кивнул. Он читал Иво Андрича в переводе давным-давно, ещё когда был студентом в Санкт-Петербурге. Ощущение времени как тяжести, давления, которое переживёт любую империю, — всё это было ему знакомо. — У нас в России тоже есть кое-что похожее, — ответил он. — Пушкин писал: «Иных уж нет, а те далече». Живые стоят на костях исчезнувших, но притворяются, что это твёрдая земля. Йосипа слабо улыбнулась. — Вы, русские, всегда находите поэзию для отчаяния. Они решили прогуляться до Ривы, где море расстилалось, подобно экрану. Там, словно по команде, старик продавал DVD из пластикового ящика — пиратские копии фильмов с размытыми и выцветшими на солнце обложками. Йосипа наклонилась и вытащила один из этих дисков. — Смотри, вот фильм «Как началась война на моём острове». Ты должен его посмотреть, Николай. Это комедия о войне — только в Хорватии мы можем так быстро смеяться над трагедией. Николай взял ещё один — «Ностальгию» Тарковского. Он повертел его в руках, читая корявые кириллические субтитры, нацарапанные на обложке. — В России, — сказал он, — мы не смеёмся над войной. Мы тонем в ней. Тарковский понимал изгнание лучше любого из нас. Он снимал фильмы об Италии, но Россию он носил в себе как рану. Они купили оба фильма и носили их, как талисманы. К полудню они были в парке Марьян, и там они карабкались среди сосен. Город простирался вниз, но отсюда Сплит казался не столько гаванью, сколько декорацией, ожидающей актёров. На одной из скамей молодая пара декламировала друг другу стихи. Йосипа склонила голову, чтобы лучше слышать. — Уевич, — прошептала она. — Наш величайший поэт, живший в изгнании. Он бродил по Парижу и Белграду, но его слова всегда возвращали его в Сплит. Наклонившись ближе, Николай уловил ухом обрывки и поёжился. — У нас есть Ахматова, — тихо сказал он. — Она тоже вернулась, но только на словах. Тело её осталось в Ленинграде. Но поэзия — это и есть путь домой, когда дома нет. Они остановились под часовней, стены которой были покрыты грубыми граффити: среди них были имена, сердца и даже нарисованный серп и молот, уже выцветший. Николай обвёл его пальцем. — Вы, хорваты, разрушили одну империю, — сказал он, — но всё так же рисуете символы другой. Йосипа пожала плечами. — Может быть, это ностальгия, а может, насмешка. А может быть, — добавила она с лукавым взглядом, — мы как персонажи фильмов Кустурицы — наполовину трагичные, наполовину абсурдные, танцуем, пока всё вокруг рушится. Убаюканные запахом смолы и моря, они задержались там дольше, чем намеревались. Когда они снова спустились назад, с собора неровно и настойчиво звонили колокола. Туристы заполонили Перистиль, вспышки фотоаппаратов били по сфинксу, словно по живому. Гид перекрикивал шум на трёх языках. Николай пробормотал: — Здесь историю поглощают, как мороженое. Йосипа рассмеялась. — Это лучше, чем зарыться в архивах. Здесь хотя бы камни зарабатывают себе на хлеб. Вечером они пошли в небольшой кинотеатр, спрятанный за рынком, где шла ретроспектива. В зале пахло попкорном и влажными пальто. На экране мелькала надпись «Папа в командировке» — дети гонялись за воздушными шарами, а в каждом классе маячил портрет Тито. Николай вспомнил русские фильмы времён оттепели, с их нерешительными бунтами и осторожными надеждами. Он прижался к Йосипе. — В ваших фильмах история — это отец, который лжёт, — сказал он. — В наших же — это мать, которая пожирает. После просмотра они снова прошлись по дворцу, теперь почти безлюдному. Под сводами эхом звучала одинокая скрипка. Николай остановился, ощупывая камень рукой. — Знаешь, чему я завидую? — сказал он. — Что ваши руины открыты, живы. У нас же в России руины скрыты. Их нужно читать между строк романа или видеть в тумане у Тарковского. А здесь история сидит на улице, пьяная, играет музыку. Йосипа долго смотрела на него. — Может быть, — сказала она, — но ведь руины никого не кормят. Спроси поэтов, погрязших в нищете. Спроси актёров, репетирующих бесплатно. Он хотел ответить, но звук скрипки становился всё громче, заполняя собой тишину. На мгновение Николаю показалось, что он узнал мелодию — не хорватскую, не русскую, а какую-то более древнюю, словно мост между языками. Он почувствовал, как волосы встали дыбом. — Слышишь? — прошептал он. Йосипа наклонила голову. — Да. Эта мелодия не наша и не ваша. Возможно, это и есть песня самого изгнания». Они стояли вместе, пока нос корабля не удалился. Затем сплитская ночь поглотила их, и город снова превратился в лабиринт голосов, руин и незаконченных историй. Но на этот раз, возвращаясь к гавани, они не расстались с тишиной. В таверне, полуосвещённой мерцающей лампочкой, они сидели с кувшином кислого вина и рассказывали друг другу маленькие, ничем не примечательные истории: Николай — о бабушке, которая пекла хлеб даже в самое тяжёлое время, Йосипа — о своём дяде, который контрабандой переправлял апельсины через границу, чтобы ощутить вкус Средиземного моря зимой. Их слова сплетались в хрупкую ткань памяти, контрапункт каменной тяжести истории. Когда они наконец ушли, море было чёрным, как стекло. Рыбацкие лодки покачивались на горизонте, словно разрозненные запятые. Йосипа облокотилась на перила и прошептала: — Как думаешь, изгнание когда-нибудь подходит к концу? Николай помедлил, глядя на чайку, кружащую над водой. — Может, и нет, — сказал он. — Может быть, изгнание и становится родиной — единственной, которая никогда тебя не предаст. Она не ответила, но её рука коснулась его руки на перилах. На мгновение это показалось не столько утешением, сколько узнаванием, словно в этом случайном соприкосновении они открыли то, чего не могли предложить ни Сплит, ни Санкт-Петербург, ни какая-либо поэма: возможность быть менее одинокими в бесконечном потоке истории.