Глава 10

Тем временем Санкт-Петербург стал стеклянным. Крыши и фонарные столбы мерцали кристаллическим блеском, и даже воздух казался хрупким, готовым разлететься вдребезги от одного крика. Ветер застыл на месте; снег повис, словно пыль на балке собора. Где-то далеко глухо и неуверенно прозвонил колокол и снова затих. Василиса проснулась перед рассветом. Её руки были жёсткими и бледными, словно высеченными из того же инея, что покрывал её оконные стёкла. Дыхание поднималось тонкими белыми нитями, которые распускались в темноте над кроватью. Тишина нависала над окном — не пустая, а прислушивающаяся. Даже скрип половиц казался подсматриваемым, осуждаемым. Фотография Николая лежала на столе у ​​окна. Ночью иней пробрался сквозь стекло и лицо, расползаясь тонкими прожилками. Его глаза, застывшие в полуулыбке, словно смотрели на неё из-под ледяной пелены. Она смахнула иней онемевшими пальцами. Бумага была влажной, почти живой, словно дышала вместе с ней этим холодом. Она прошептала его имя один раз, пробуя звук. Оно на мгновение задержалось в воздухе, прежде чем исчезнуть, словно стены поглотили его целиком. Песня, которую она услышала в тот раз, всё ещё преследовала её — в ней был необычный, бессловесный мотив, плывший то ли по её снам, то ли по улицам, она никак не могла понять. Песня звучала так, словно кто-то звал из-под реки, а может быть, из-за её собственных рёбер. Теперь, в бледном рассвете, она исчезла, оставив после себя лишь слабый звон в ушах. Она не могла понять, существовало ли оно когда-либо на самом деле, или её одиночество вызвало его из тишины. И всё же она цеплялась за память о нём — как тонущий дух цепляется за воображаемый берег. Она медленно одевалась, кутаясь в шерсть и тишину. От её пальто слабо пахло дымом и старой сосновой смолой. Ключ в двери повернулся с неохотным стоном, словно предупреждая её о том, что ждало её за гранью. В тот день она прошла дальше, чем прежде. Она прошла мимо замёрзших трамваев, застрявших, словно запряжённые животные, с окнами, покрытыми льдом. Она прошла миимо рынков, где капуста и хлеб лежали твёрдыми, как камень, костями. Она прошла мимо окраинных улиц, где снег всё глубже засыпал её сапоги, лодыжки, её решимость. Там же были и дети, закутанные в тряпки, их смех был резким и хрустким, словно ломающиеся ветки. Они бросали осколки льда в фонарный столб, пока один из них не пробил его насквозь. На мгновение свет затрещал, а затем погас. Никто, казалось, не удивился. Она останавливала незнакомцев, когда могла: мужчин с седыми бородами и опущенными глазами, солдат с обмороженными щеками и винтовками за спиной, женщину, тащившую сани, нагруженные дровами. — Вы его видели? — спрашивала она каждого по очереди. — Николай. Высокий такой. Её голос дрожал, иногда переходя в мольбу, иногда в шёпот. Большинство отворачивались, бормоча извинения. Некоторые качали головами с усталым раздражением. Только один ответил ей. Это был солдат со шрамом на губе, в застёгнутом до горла пальто, с глазами, запавшими за пережитые зимы. Он долго смотрел на неё, прежде чем заговорить. — Потерянных не найти, — тихо сказал он. — Найдутся только те, кто пожалеет, что их не нашли. Василиса не поняла. А может, всего лишь отказалась понять. Когда он ушёл, она некоторое время шла за ним — её шаги волочились по снегу, она прерывисто дышала — пока он не исчез среди складов у реки. Воздух там наполнился запахом угольного дыма и холодного железа. Она задержалась, прислушиваясь к воде за стенами, к медленному пульсу города, угасающего в сумерках. В одном из складов кто-то пел. Женский голос — низкий, надломленный, напевал почти знакомую мелодию. Возможно, ту самую, из её снов. Она эхом отдавалась сквозь металлические ребра здания, снова превращая воздух в стекло. Василиса прижалась к замерзшей двери, прислушиваясь. Слова затерялись, но мелодия, словно дым, клубилась в её груди. Когда пение стихло, она ждала, что оно начнётся снова. Но этого не произошло. Дым поднимался из труб тонкими чёрными лентами, извиваясь, словно остатки молитвы, забытой небесами. К ней подошла бродячая собака, обнюхала её сапоги и отвернулась. — Даже ты не останешься, — пробормотала она. Она не пошла домой. Когда наступила ночь, она снова оказалась у реки. Нева раскинулась перед ней, бледная и бесконечная, её поверхность скована льдом, за исключением нескольких тёмных трещин, где внизу всё ещё двигалось течение. Фонари вдоль набережной слабо мерцали, их свет застыл в ореолах инея. В воздухе пахло жестью и печалью. Она присела и прижалась ухом ко льду. Было так холодно, что можно было обжечься. Под ним река бормотала медленными слогами — древний язык давления и пульсации. Ей показалось, что она слышит его голос, искажённый, уносимый течением. «Николай», прошептала она. Один раз. А потом второй. Громче. «Николай…» Её голос дрожал, прерывался. Имя рябило по замёрзшей глади, отдаваясь слабым эхом, пока его не подхватил ветер. Что-то хрустнуло под её рукой. Звук был таким тихим, что, казалось, это всё плод её воображения. Она замерла. Волосы на затылке у неё встали дыбом. Река шевельнулась тихим стоном, напоминающим дыхание чего-то огромного и спящего. На мгновение она была уверена, что река ответила ей. — Я знаю, что ты его забрал, — сказала она льду. — Я знаю, что он у тебя. Но ты же его вернёшь, правда? Всего один раз. Всего на мгновение. Её слова зазвучали быстрее, сливаясь с рыданиями. Дыхание затуманило лёд. Она ударила руками по поверхности, пока кожа на её руках не покраснела. «Пожалуйста», — прошептала она. «Пожалуйста». Поднялся ветер, завывающий сквозь уличные фонари, донося с собой слабое эхо песни — той же мелодии, что и прежде, но теперь почти доброй, почти человеческой. Она подняла голову, слёзы замерзали на её щеках. Река внизу, казалось, слабо пульсировала, как сердцебиение. Снова пошёл снег — густые, медленные хлопья ложились ей на волосы, плечи, на лёд. Город за рекой растворился в белизне. Остался лишь её голос, тихо прерывающийся снова и снова: — Я подожду. Подожду, пока ты не уйдешь. Она оставалась ещё долго после того, как погасли фонари, после того, как последний трамвай со стоном дошёл до своей конечной остановки. Когда наступил рассвет — бледный, беспощадный, цвета кости — она всё ещё стояла на коленях у реки. Её шарф затвердел от инея; руки неподвижно лежали на льду, словно она прислушивалась к биению сердца под ним. Некоторые прохожие видели её тем утром и спешили пройти мимо, не желая встречаться с ней взглядом. Другие крестились, бормоча, что горе свело её с ума. Но те, кто присматривался, клялись, что видели что-то движущееся подо льдом — мерцание, тень, похожую на человека, плывущую по течению. И говорили, хотя никто не мог быть в этом уверен, что тень остановилась под ней — всего один раз — словно хотела поднять взгляд. Затем она повернулась и исчезла в темноте.