Глава 9

Утро после просмотра фильма пахло жареным кофе и солью. Сплит лениво проснулся, словно потягиваясь после долгого сна, каждая ставня скрипела, открываясь со вздохом. Паромы уже отплыли, оставив за собой горизонт, усеянный чайками и дизельным дымом. Воздух едва заметно мерцал, зажатый между остатками ночи и настойчивостью дня. Где-то в верхних переулках радио играло песню Арсена Дедича Kuća pored mora. Мелодия плыла по балконам, заваленным сушившимся бельём, через открытые окна, где кто-то жарил сардины, по сердцу города, который всегда казался полусонным и полузабытым. Йосипа шла впереди, тихо постукивая сандалиями по древнему камню. Она знала каждый изгиб этих улиц — тот, что внезапно сужался возле старой синагоги, тот, где плющ пожирал последнюю римскую арку, тот, где мраморные ступени блестели, словно внутренности ракушки. Николай последовал за ней, полусонный, полузачарованный. Он видел города, претендовавшие на вечность – Петербург, Москву, Прагу – но ни один из них не нёс вечность так непринуждённо, словно это был всего лишь очередной пункт меню на завтрак. Теперь город ощущался по-другому. Он был не столько открыткой, сколько тайной, шепчущейся между стенами. Они остановились у крошечного кафе под инжиром. Вывеска гласила: «Человек без забот». В воздухе пахло жжёным сахаром и старым табаком. Стены были увешаны черно-белыми фотографиями, на которых были изображены рыбаки, ухмыляющиеся над невероятным уловом, поэты, сгорбившиеся в прокуренных барах, футболисты, застывшие в воздухе во время удара, Тито, пожимающий руку кому-то, подозрительно похожему на местного пьяницу. Выцветший плакат кинофестиваля 1974 года загнулся по углам, название едва можно было разобрать. Хозяин, седовласый мужчина с бородой, как у Толстого после сиесты, вытер руки тряпкой и кивнул Йосипе. – Опять привели иностранца? — спросил он с ухмылкой. – Не иностранца, а русского, — сказала она. — Они другие. Приходят с философией, а уходят с солнечными ожогами. Старик рассмеялся. – Тогда он отлично впишется. Николай вежливо улыбнулся. Он не понял всех слов, но их ритм — полунасмешка, полуласка — был достаточно ясен. Он сидел у окна и наблюдал, как кот свернулся клубочком под стулом, лениво помахивая хвостом, словно охраняя какую-то средиземноморскую тайну, передаваемую веками. Йосипа заказала два чёрных кофе с молоком. – Тебе понравится, — сказала она Николая. — На вкус как сожаление. Он поднял бровь. – Тогда это напомнит мне о доме. Они какое-то время пили молча. На улице солнечный свет скользил по булыжной мостовой, разгоняя последние предрассветные тени. Старик за прилавком что-то напевал. Мимо пробежал ребёнок, гоняясь за сдувшимся футбольным мячом. Где-то вдали церковные колокола начали спорить с криками рыночных торговцев. Наконец Йосипа нарушила тишину. – Знаешь, когда я была в Лондоне, я читала Шольяна. Его герои постоянно уезжали — кто в Загреб, кто в Сплит. Он говорил, что изгнание — это не расстояние, а потеря принадлежности. Раньше я думала, что понимаю это. – А теперь? — спросил Николай тихим голосом, почти заглушённым звоном ложки. – Теперь я думаю, что это не изгнание, а ностальгия по дому, которая никогда не проходит до конца. Даже когда ты дома. Она провела пальцем по краю чашки, словно этот жест мог вызвать иную истину. Николай посмотрел в окно. – В России мы называем это тоской. Набоков говорил, что ни в одном другом языке для этого нет слова. Это не грусть, не ностальгия, а просто боль без названия. Йосипа медленно кивнула. – Чежня. У нас есть что-то похожее. Это значит желать чего-то, чего, возможно, никогда не было. Слова повисли между ними, как дым — ароматный, исчезающий, неудержимый. Снаружи мимо них прошла группа студентов, их смех шёл от камня, словно горсть шариков, рассыпанных во времени. Йосипа смотрела на них с лёгкой, задумчивой улыбкой. – Видишь их? Наверное, студенты-кинематографисты. Они спорят, кто Кустурица — гений или торговец хаосом. Николай усмехнулся. – И то, и другое, очевидно. Только балканец мог снимать трагедию под духовой оркестр. Она наклонилась ближе. – И только русский мог снимать тишину, словно музыку. Я как-то смотрела «Сталкера». Весь фильм был похож на ожидание фразы, которая так и не прозвучала. Он кивнул. – Это Тарковский. Мы не снимаем истории — мы снимаем молитвы. – Может, тогда нам стоит снять что-то вместе, — легкомысленно сказала она. — Хорватско-русский фильм. Наполовину море, наполовину снег. Наполовину смех, наполовину чувство вины. Он улыбнулся. – И как бы мы его назвали? Йосипа на мгновение задумался, глядя на мерцающий свет на стене кафе. – Между двух тишин. Пауза. Даже вентилятор на потолке, казалось, замер на середине кадра. – Знаешь, — тихо сказал Николай, — Бродский писал, что хуже непонятого только то, когда тебя понимают слишком поздно. – Тогда мы оба в опасности, — сказала она, глядя на него поверх края чашки. Какое-то время они молчали. Из гавани доносился низкий и скорбный гудок парома. Кот заворочался во сне, подёргивая лапой, словно гоняясь за сном. Старик включил радио. Диктор объявил о дожде в Дубровнике, забастовках в Загребе и поэтическом фестивале в Шибенике, посвящённом голосам малых народов. Глаза Йосипы загорелись. – Может, поедем? – В Шибеник? – На фестиваль, — сказала она. — Почему бы и нет? У нас ведь есть паромы, вино и неразрешённые метафоры. Чего ещё нам нужно? Он рассмеялся, покачав головой. – Вы, хорваты, превращаете всё в приключение. Она пожала плечами. – А вы, русские, превращаете всё в судьбу. Провод между ними висел, как мост, и ни он, ни она не знали, как его пересечь. На улице снова зазвонили колокола — сначала один, потом другой, словно сам город присоединился к их спору. Кот потянулся, чайки закричали, а море замерцало, предвещая новую бурю. Йосипа встала, перекинула сумку через плечо и с наигранной торжественностью сказала: – Пошли, Николай. Пока мы не поверили, что в жизни есть какой-либо смысл. Он лишь на секунду замешкался, прежде чем последовать за ней на солнечный свет. Улица пахла инжиром, киноплёнкой и вчерашним дождём. Где-то вдали церковный хор готовился к воскресному выступлению, все голоса струились в воздухе, словно шёлк. Над ними собирались облака — медленные, светящиеся, неотвратимые — словно эпилог Тарковского, который ещё не решил, чем закончиться. А Сплит, как упрямый старый мечтатель, смотрел им вслед, тихо напевая в тональности воспоминаний.