Часть 2

Дождь давно прошёл, асфальт на некоторых участках дороги уже успел высохнуть. Довольно светло, но солнца не видно: наверно оно прячется за крышами далёких многоэтажек, которыми, словно прыщами в ветрянку, был усыпан город. Когда-нибудь от этого города останутся лишь воспоминания. А может, он станет одним из самых больших городов России. А общежитие всё притягивало, манило в свои грязные, пыльные комнаты и звало: умоляло вернуться к крысам и тараканам - единственным живым жильцам. Поэтому идти было трудно. Поэтому ноги еле передвигались. Просто общежитие не хотело терять постояльца. Джою смотрел на крышу своего дома, не отпуская ручку калитки. В окне горел свет, и казалось, кто-то сейчас выйдет на крыльцо и позовёт его. Громко, на всю улицу. Соседи тоже высунут головы из окон и начнут смотреть на происходящее, как на надоедливый сериал, который каждый вечер крутят по телевизору: все его ненавидят, но все его смотрят. Проходящие мимо пьяницы засмеются, а уличные собаки начнут лаять из-за внезапного шума. Нужно идти, но что-то мешает повернуть ручку и зайти во двор. Что-то помешает перешагнуть через порог. И Джою ушёл. Сбежал от привязанных к будкам собак, пьяниц, которые никогда не появляются в тихом районе, всё ещё спящих соседей и несуществующего кого-то, который обязательно выйдет из пустого дома с забытым включённым светом. Свет в доме будет гореть до конца. До того, как снесут общежитие. До смерти комнаты с затёртым номером. Когда-нибудь лампочка перегорит. Когда-нибудь кто-то заметит пропажу мальчика, имя которого не просто забудут, а никогда не узнают. Кто-то назовёт его псевдоним. Кто-то найдёт под кучей старых досок и сломанных кирпичей тетрадь с всего лишь одной исписанной страницей, которая таит в себе смерть главного героя. Кто-то спросит, куда мог пропасть шестнадцатилетний мальчик, а кто-то ответит, что он никогда здесь не жил. Ведь Джою Сойи и правда не жил здесь. Его дом – заброшенное общежитие, находящееся за проезжей частью дороги, по которой ежедневно проезжают люди. Они часто с ухмылкой наблюдали за потерянным мальчиком, искавшим дом, а не место жительства. Босой и промокший из-за недавно прошедшего дождя, мальчик отдалялся от пропитанной зарином ловушки. Он давно прошёл мимо шоссе, мимо заброшенного здания, нагоняющее ужас на детей и отвращение на взрослых. Давно прошёл мимо стоящих на парковке машин, которые вот-вот должны уехать, мимо многоэтажных домов, с крыши которых можно полюбоваться восходящим солнцем и черноволосым мальчиком, видимо незнающим, что такое сон. Любой прохожий примет его за бездомного, лишь взглянув на мокрую, неприятно холодную одежду и грязные босые ноги. Но никто не шёл навстречу Джою, никто не рассматривал его, как экспонат в музее. Задумавшись о чём-то, мальчик не заметил, как через парк добрался до школы. Старой школы, в которую он перестал ходить ещё в прошлом году. Но белые кирпичные стены его помнят. И люди его помнят. Только никто не вспоминает. Вдалеке послышался чей-то крик. Чей-то вопль, совершенно не подходящий под тихое, строгое здание школы. Казалось, будто кого-то пырнули ножом. А может, и пырнули. Только крик был очень знакомым, что немало настораживало Джою. Далеко-далеко за стволами деревьев показалась маленькая фигура человека. Такого беспомощного и беззащитного, что невольно захотелось пробить ему череп кирпичом, чтобы избавить от страданий. Но как только фигура приблизилась, Джою смог рассмотреть покрытое ссадинами и синяками лицо. Лицо мальчика со светлыми, как лучи солнца, волосами и чёрными, как смерть, глазами. – Джою! – отчаянный крик, полный надежды. В одном лишь имени были скрыты тысячи слов, молящих о помощи. Бежавший за Мишей парень не был похож на ученика, скорее на гориллу: он был намного старше и крупнее, но скоростью не отличался и от пятилетнего ребёнка. Но всё же, он ни на шаг не отставал от мальчика в синей толстовке и затёртых джинсах: просто джинсы эти были пропитаны кровью. Миша кое-как добежал до Джою и быстро проскользнул за его спину, как крыса перебегает из комнаты в комнату через грязные коридоры. – Эээ, ты чё за дворняга, а? – парень рассмеялся, будто услышал самый смешной анекдот в мире. Или сошёл с ума. – Ты из какой канавы вылез? Он ещё раз посмеялся, осмотрел Джою, начиная со сбитых волос на голове, красных от недосыпа глаз и искусанных губ с засохшей кровью, и заканчивая чудом уцелевших от острых камешков, которыми усыпан асфальт, ступней ног. Джою тоже в какой-то степени было смешно: по близости лежал лишь кусок сломанного кирпича и небольшая ветка, принесённая грозой с верхушки какого-то дерева. Парень, похожий на гориллу, не унимался: – Уйди, или тебе тоже на жизнь плевать? – с ухмылкой сделал шаг вперёд, глупо подняв правую руку вверх: чтобы ударить. А может, чтобы показаться больше и страшнее. Рядом с ногой лежал сломанный кирпич. Им темноволосый мальчик хотел пробить голову беспомощному человеку, который не может за себя постоять. Но что-то пошло не так. Было приятно смотреть на замедленную реакцию гориллообразного парня, когда Джою поднял кирпич, который, подобно песочному печенью, ужасно крошился от каждого прикосновения. Было страшно думать, что может сделать этот парень в ответ. Но думать в этот момент было не обязательно. Непонятный страх затмила радость. Мальчик мог бы часами смотреть на корчившегося от боли и поражения незнакомца. На то, как медленно и осторожно стекает капля крови по чужой щеке. На то, как огромный и, казалось, совершенно бесчувственный человек держится за правую бровь, думая, что способен унять боль. Напрасно он так старается остановить кровавый ручей: он всё равно пробирается между пальцами, будто вырываясь из клетки с зарином. Из похожей клетки когда-то вырвался Джою. Миша осторожно, будто опасаясь холодного взгляда, который не замораживает, а режет, взял темноволосого парня за руку. Осторожно потянул в сторону. Джою не чувствует острые камни холодного асфальта. Он может чувствовать только слёзы детей в своей душе и запах крови. Когда он дойдёт до общежития, он сможет почувствовать дрожащую руку светловолосого мальчика. Пока ветер трепет непослушные волосы, солнце намеревается убить призывающего дождь жителя тьмы. Джою впитал слишком много пыли из комнаты с затёртым номером, чтобы ходить под лучами солнца. Ведь солнцу проще избавиться от никчёмных обитателей земли, чем смириться с их существованием. Джою проще скрыться от солнца, чем пытаться пробить ему голову кирпичом. А общежитию было всё равно на чистоту и правильность жертвы: оно превращало всё живое в мёртвое, отдаляя его от ярких и весёлых солнечных лучей. Просто общежитие не истребляет, а заманивает и заставляет истребить себя самому. Коридоры, сломанные двери, ковёр из старых журналов и газетных листов, постоянные шорохи, слои липкой паутины, много-много вещей: не нужных, но без которых комнаты будут совсем пустые, и огромный рой скопившихся за десятилетия мыслей, безмятежно парящих по просторам недоступных солнцу помещений. Это всё одно целое. Это всё – старое заброшенное общежитие, наводящее страх на детей и отвращение на взрослых. Иногда обычные на вид события могут показаться довольно странными. Это нормально. Джою мог почувствовать себя убийцей, не убивая. Но к сожалению, он не чувствовал ничего. Дети в глубине души умирали, смотря на тёмное небо. Оно было сплошь закрыто грозовыми тучами, но воды давать никому не хотело. Не из-за жадности, просто майская гроза очень любит поиздеваться. Да, дождь был. Но запертые замки на клетках не позволяли выйти и утолить жажду. Железные оковы на крошечных запястьях мешали насладиться небесной водой. Жителей души и солнце не любило, ведь душа эта находилась в недрах общежития. В недрах любимого дома, где хорошо. Только кому хорошо? А взрослые пить не хотели: они давно умерли. Да, дождь был. Но он закончился, и пойдёт только тогда, когда останется лишь пустая клетка. Потому что майской грозе нужно смыть все следы жизни в маленьком поселении беззащитных людей. Миша сидел за столом, местами покрытым зелёной плесенью, и перелистывал пыльные страницы книг. Наконец он дошёл до чёрно-белых иллюстраций и долго-долго рассматривал картинки с необычными сюжетами. – Джою, почему именно эта комната? – вопрос, не имеющий ответа, навеки будет парить под пыльным потолком, тревожа покой пауков. Однажды эти пустые слова попадут в рой мыслей и будут парить вместе с ними до тех пор, пока не умрут грязные коридоры и сборники сочинений Пушкина. – Не знаю. – взгляд направлен в тетрадь, но карие глаза будто заледенели. В голове лишь одно слово: спасение. – Джою, почему ты всегда носишь с собой тетрадь? – Я пишу роман. – мальчик закрыл тетрадь, будто опасаясь, что кривые и измучанные буквы сорвутся со страницы и вылетят в окно. – Роман? Настоящую книгу? – Миша подскочил со стула и упал рядом с Джою. – А про что она? Внимательно рассмотрел зелёную обложку мокрой и грязной тетради, которую прикрывали длинные бледные пальцы. Вопросы про содержание одной исписанной страницы прошли мимо всех присутствующих и вылетело в коридор, ударившись о стену. «Про мальчика» - ответил Джою и скрыл тетрадь под газетными листами. Спрятал. Миша обиделся, но этого не показал. Если долго спрашивать, возможно, можно получить ответ хотя бы на один вопрос. – А ты много уже написал? Можно почитать? – подсел ещё ближе, почти навалился телом на худого мальчика. – Ты знаешь, я очень люблю читать. Особенно классику. И триллеры тоже. Я всегда удивлялся, как можно писать книги. Это же, наверное, гениально! – он заглянул за плечо Джою, уставился на заголовок газеты: «Империя рухнула». – Ты, наверное, очень интересный человек, много чего знаешь. Ты, наверное, интересно пишешь… человек же интересный. Ты же читать любишь, да? Вооот, много чего знаешь… Резким движением кинуть в сторону заветную тетрадь с прочим мусором – проще простого. Сложнее будет добраться до неё первее её владельца. Джою с протестующим криком толкнул Мишу в сторону и кинулся в перёд. Громкий смех, который мог напугать любого. Миша зачем-то задыхался, но горящие глаза показывали, что умирать от не собирается. Схватил мальчика за щиколотку, испачкал руки в крови. Джою не вырывался, продолжал тянуться за тетрадью к противоположной стене. Смех превратился в крик, когда Джою удалось схватить кончик бумаги. – Это не честно, Джою. – Миша облокотился на стену, с потолка на его полосы, словно снег, посыпалась пыль. – ты выше и старше. И руки у тебя длиннее. – Всё честно, это ведь моя вещь. – Жалко, что ли… – пробубнил мальчик себе под нос. Он не хотел показывать обиду и недовольство, но всё же демонстративно отвернулся. – мне пора идти домой. Есть хочу и спать. – Он повернулся к двери, но тут же развернулся, будто бы что-то вспомнил. – А ты домой не пойдёшь? – Нет, я уже дома. – Джою, это не дом, а просто место, где ты можешь погрустить. – Да что ты понимаешь… – Он тоже поднялся, стряхнул въевшиеся в кожу камешки. Окно заколочено не полностью, поэтому солнечным лучам не доставляет труда пробраться сквозь доски и ножами впиться в кожу. Жжёт. Ветер перелистнул страницу книги, лежащей на столе. – Джою, ты, наверное, есть хочешь? – Миша обошёл мальчика, подобрал книгу и поставил обратно на полку, задавив паука, все эти годы охраняющего творения Пушкина. – Не хочу. – Ладно, тогда может ты хочешь посмотреть мою комнату? Я уверен, она понравится тебе. – Мальчик наклонил в бок голову, то ли пытаясь разрядить обстановку, то ли на что-то намекая. – Зачем мне смотреть на твою комнату? – Ну не знаю, мы же почти друзья, наверное, а друзья ходят друг к другу в гости. – Мальчик смахнул светлую прядь, посмотрел странно: то ли с беспокойством, то ли с надеждой. Всё же, в тёмных, как смерть, глазах что-то есть. Что-то странное и страшное. – Ладно, пошли. С каждым уходом общежитие притягивало всё меньше. Кирпичный дом со скромной клумбой возле подъезда: синие колокольчики среди редких кустиков. Дверь открыта, на порожках сидит мужчина с седой бородой и большой дыркой на футболке. Бросается в глаза ярко-красная надпись на стене: «Лифт сломан». – Лет 5 назад упал. – Сказал Миша, указывая на надпись. – С десятого этажа. Там дедушка был, но не выжил. Мог, конечно, но не выжил: сердечный приступ. Я в тот день зайти к нему хотел, но решил дома посидеть. – Он задержал взгляд на закрытых зелёных дверях сломанного лифта и начал не спеша подниматься по ступенькам. 4 этаж, дверь без номера. Не заперто. Темнота и женский голос в дальней комнате. – Тут есть кто-то? – Спросил Джою из любопытства, но в голосе промелькнула нотка тревоги. – Только мама. Миша включил фонарик на телефоне, указал рукой на ближайшую дверь. Пропустил Джою, вошёл сам, закрыл дверь на маленькую щеколду и включил свет. Кровать и шкаф в комнате стоят у противоположной от входа стены. Больше мебели здесь нет. – Ты хотел что-то показать? – Джою посмотрел в тёмные глаза. Пустые глаза. – Да нет, ничего особо. – он направился в сторону шкафа, но остановился в нескольких шагах от него. – тебе нравятся стихи? – Да. – Я пишу иногда. Но это я к тому, что тебе я их не покажу, потому что ты мне свою книгу тоже не показал. – Открыл дверцу шкафа, достал коробку с чаем и печенье. – я сейчас вернусь, посиди пока тут. Джою проводил взглядом белокурого ребёнка и опустился на кровать. Так тревожно почему-то… Так знакомо… – Возьми печеньку, Джою. – Миша пододвинул цветастую коробку к ноге мальчика. – Скажи, тебе нравится моя комната? – Да, тут неплохо. Пусто. – Мебели у меня мало, но зато смотри, как просторно. И чай свой есть. – Он как-то неловко засмеялся и поправил выпавшую прядь волос. – Я понимаю, тут не очень комфортно, но я знаю одно место, где тебе точно понравится. Я туда почти каждый день хожу. Там спокойно и пыльно. Прям как ты любишь. – Зачем ты привёл меня сюда? – На самом деле, я немного боюсь заходить в квартиру. В комнате мне не страшно, а вот на входе меня может встретить всё что угодно… – И увидев непонимающие глаза напротив, добавил: – Я про мужчин, которые иногда приходят сюда. Сначала мне казалось, что они приходят в гости к моей маме. Но недавно у нас начали пропадать вещи. Сначала книги, потом посуда. – Думаешь, эти мужчины крадут? – Думаю, она сама отдаёт. Хотя не исключено, что они крадут. Они могут. Они выглядят, как будто сбежали из тюрьмы. – Зачем твоей маме отдавать незнакомцам посуду? – Они ей выпивку приносят. А что насчёт тво… Грохот на кухне. Сначала чей-то крик, потом смех. Похоже, истерический. – Моих родителей? – Закончил прерванную фразу Джою. – Их нет. – Умерли, что ли? – Нет, не умерли. Их просто нет. – Ладно, не хочешь – не говори. Знаешь, когда мне было девять, на моих глазах камнями забили собаку. Она вырывалась и скулила, топталась в собственной крови. А у того, кто держал её, пальцы были счищены до костей, потому что Димонов, который бросал камни, часто попадал с Сашу. – Миш, к чему это всё? – В десять лет камнями закидали меня. Они хотели испачкать кровью мои учебники, но я успел убежать. В итоге они просто облили их краской. Мне пришлось искать подработку, потому что никто не хотел платить за учебники. – Миша? – В одиннадцать лет Димонов облил бензином мой телефон, чтобы сжечь, но случайно поджёг сам себя. Его успели потушить, но теперь он ненавидит меня ещё сильнее. – Зачем ты всё это рассказываешь мне? – Затем, что не только у тебя тяжёлая жизнь. – Чуть ли не прокричал он. – на моих глазах умирали люди. Я сам чуть не умер, и что мне теперь делать? Я продолжаю жить и у меня есть мечты. Я могу умереть даже завтра, так зачем мне впадать в депрессию и говорить таким тоном, будто… Джою не дал ему договорить. Крепко обнял, уткнувшись носом в плечо. – Прости… – Джою было слишком непривычно говорить такое, поэтому прозвучало слишком нелепо. Видимо настолько нелепо, что Миша коротко усмехнулся, но тут же начал извиняться сам. – Слушай, а ты… ну… сильно торопишься на эту свою свалку? Если хочешь, можешь впасть в депрессию у меня в комнате, я не буду мешать. – Миша снова наклонил голову в бок, ожидая ответа. – Я могу остаться, если хочешь. – Спасибо. – от всей души. Тепло разлилось по телу. Непривычно. – Только спать придётся на полу. – Добавил Миша и зачем-то рассмеялся. Свет был выключен, но в глаза неприятно бил жёлтый ночник, представляющий собой обычную грушевидную лампочку, но Миша утверждал, что она похожа на луну. От жёлтого света на душе становилось теплее, но Джою смог найти спасение в окне, которое не закрывалось до конца, оставляя небольшую щель. На улице моросил дождь. Прохладный, его капли проникали в комнату и охлаждали. В доме никто не спал. – То есть у тебя в душе есть какие-то человечки? – Удивился Миша. Часов в комнате не было, но, если верить положению луны, сейчас примерно 2 часа ночи. – Да, дети. Они хотят пить. – Почему они не могут попить? – Потому что они сидят в клетках. – Коротко объяснил он. – Ого… а почему этих детей в твоей душе так много? Откуда они? – Не знаю, возможно, каждый из этих детей отвечает за какую-либо мою личность. – Странный ты. Напридумывал себе детей каких-то и мучаешься. Ты поэтому такой грустный всегда? Ответа не последовало. Холодные капли дождя сбрасывались с тёмных туч и разбивались об асфальт. Асфальт же их принимал и впитывал. Тоска по чему-то далёкому и внезапная боль внутри обжигали согревшуюся душу своеобразным холодом, как дождь обжигает кожу в жару. В какой-то момент Джою понял, что душевная боль медленно и, возможно, мысленно переросла в физическую. Миша не спал: смотрел в потолок и о чём-то думал. Всё же, присутствие кого-то успокаивало, не давало душе зарыться в мыслях слишком глубоко. – Мне тоже легче, когда ты рядом. – Заметил на себе неясный взгляд Миша. Улыбнулся ярко-ярко и закрыл глаза. Ручку Джою Сойи всегда носил при себе, даже когда тетради под рукой нет. Но в этот раз она была, поэтому мальчик не упустил момента, подсел ближе к светильнику-луне и открыл вторую страницу. Начал как всегда с описания капель дождя на бледном лице и ветра, рвущего всё на своём пути. А за окном ждала похожая картина: деревья склонили головы перед чем-то огромным и видимым не всем. Даже капли дождя не могли устоять перед своевольным ветром: неслись в след за ним, разбиваясь на пути. Может, умерший главный герой ещё сможет выжить?