11

Надя очнулась только в тот момент, когда руки обожгла горячая вода. Все это время она думала про Ваню, которого маньяк чуть не прирезал. Какой смысл ему оставлять Злобина в живых? Он же теперь сможет его опознать… мысли роем надоедливых мух метались из стороны в сторону, от одной крайности до другой – Боков прав и Ваня, если не маньяк, то подельник или маньяк еще сильнее хочет их запутать, поэтому решился на такой опрометчивый поступок. Кожа начала розоветь под напором горячей воды. Капли кипятка разбивались об пальцы, оставляя красные отметины. Райкина одернула руку, когда вода попала на недавние ожоги, и облизала пальцы будто это могло помочь. Под ногтями алела запекшаяся кровь Вани, которая вымоется теперь только со временем, а пока будет служить уродливым напоминаем об этом страшном дне. Надя скинула пиджак где-то в коридоре и пошла на кухню. Села на стул, поджав колени под себя, перед Женей уже красоваться было бесполезно – он знал, что она не такая сильная, как ей бы этого хотелось. Какая-то часть ее просто смирилась, что теперь рядом он есть. Даже рада была. Особенно приятно отзывались слова о том, что Боков боится. Женя молча поставил перед ней стакан с коньком, мол, тебе надо расслабиться. Райкина тоже ничего не сказала, просто отпила алкоголь, чувствуя, как он приятно расслабляет тело и обжигает внутренности. Оба молчали. Боков не проронил ни слова, пока ехали домой. Последние, сказанные в этот вечер, два слова жгли его, как клеймом, оставляя на душе огромный зудящий рубец. Сам не понимает, что на него нашло и почему он стал таким сентиментальным. Только если бы с Надей что-то случилось, он бы правда себе не простил. Поэтому ехал и молчал, что сказать не знал. Вгрызался взглядом в дорогу, пока ехал, и руль сжимал до белых костяшек так, как будто он и был виноват. Как назло, Райкина тоже молчала, прислонившись к холодному окну машины. Даже не смотрела на него, пока они ехали. Стеклянным взглядом следила за проплывающими фонарями и молчала. Женя вороватым взглядом окинул ее пару раз, а потом опять уткнулся сосредоточенно в дорогу. Боков, наверное, бы хотел услышать, что Надя тоже боится, будто не знал, что она скорее умрет, чем скажет это. Да, что угодно бы она сказала – легче было бы. И в квартире молчала. Даже позволила с себя стянуть пальто, и Боков в тот момент понял, что Надя явно не в реальности сейчас находится. Тишина была неприятной, не тяжелой, как раньше, не электризовалась, но была уставшей. Скорее удушающей, потому что и Боков, и Райкина старательно игнорировали происходящее. Все то, что произошло между ними за этот день, особенно сильно. Молчание – золото. Но сейчас это же молчание забиралось тебе под одежду холодной рукой и сдавливала горло, что даже если бы ты хотел что-то сказать не получилось бы. Слова бы просто застряли в горле. Они так и существовали на кухни квартиры Райкиной. Женя стоял около окна, отрешенно глядя в кромешную тьму района, пожевывал тлеющую сигарету. Курить уже сил не был. И Надя сидела, сжавшись в комок на стуле, уставившись в одну точку, иногда отхлебывая коньяк. Два человека в одном пространстве, но при этом каждый в своем недостигаемом мире. Потом Райкина встала, поставила стакан в раковину с непозволительно громким звоном в этой мертвой тишине и ушла в спальню. Этот день надо пережить. А все с детства знают, чтобы день закончился быстрее, надо лечь спать. Все движения Нади были медленные, будто она муха в меде. Так она себя и ощущала, только вместо меда – события этого дня, начиная от эфира заканчивая Боковым. В ее квартире. Опять. Надю постоянно бросало из состояния, где Боков дарил ей хотя бы иллюзия спокойствия, где его запах приносил облегчение и осознание, что она не одна в этой пропасти ужаса. До другого, где она думала, как бы от него отвязаться, потому что быть просто рядом с ним означало проигрыш. Даже не Жене, а самой себе. Проиграть себе в борьбе за полный контроль своих чувств. А это было хуже всего. Другие ее уже давно не волновали, после смерти Морозова, Надя стала намного холоднее ко всем, потому что поняла близость с кем-то равно боль после. Выжить ей помог разум, который сразу отключил все эмоции. Боков под боком, дурацкий каламбур, напоминал ей, что она человек и, к сожалению, сердце у нее не железное. Райкина выключила свет и залезла под одеяло. Кровать была холодная, поэтому пришлось свернутся калачиком, чтобы как-то согреться. Ожоги ныли. Хорошо бы было их обработать, но Наде было все равно. Тупая физическая боль отвлекала от моральной. Согревшись, она перевернулась на спину и уставила в потолок. Сон не шел, зато пришел Боков, который лег рядом, так же смотря в потолок. Райкиной безумно хотелось, чтобы он сказал хоть что-нибудь, хотя бы дежурную колкость. Но Женя молчал, и она вторила ему. Ближе него сейчас все равно никого не было, во всех смыслах этого слова. Он будто специально сказал, что боится, а теперь молчит. Издевается. Знает, что ей тоже страшно. Проходит какое-то время. Мерно тикают часы на тумбочке. Голова скоро поедет от того, как спокойно они звучат. У соседей сверху скрипят половицы. Даже дворняги на улице залаяли, когда из-за туч показалась луна. – Все еще думаешь, что это Злобин? – хриплый голос Нади прорезал тишину, которую она уже не могла терпеть. Она знала, что Боков не спит, чувствовала это своей кожей. – Не исключаю, – уклончиво отозвался Женя. Надя заерзала рядом, подпирая голову рукой и впервые за вечер смотря на него. Хотя это слишком громко сказано, в темноте можно было различить только очертания его лица. – Почему же? – Райкина даже сейчас могла сказать, что Боков нахмурил брови. – Сам себя перерезал? – Райкина, спи уже, – Боков в темноте повернулся к Наде. – Завтра съездим к нашему Ване, спросим у него, что же произошло. – немного помолчал и добавил, отвечая на следующий вопрос. – Врачи сказали жить будет, только говорить тяжело. Но ничего. Он у меня запоет. – Боков, оставь парня в покое, издеваться над больными плохо. – тоном старшей сестры сказала Райкина. – А мне похуй, – Женя опять уставился в потолок. – Главное, шо б жертв больше не было. Ваня заигрался в хорошего мальчика. – Быть хорошим – это плохо? – Быть вылизано хорошим, вот, это хуево, Наденька, – Боков сцепил руки в замок и подложил под голову. – Ты просто его отмудохаешь или доказательства есть? – спросила Надя. – Поделишься, может? А то я чувствую себя ненужной. – Надежда, – Женя приподнялся на руках. – Тебе, что, не спится? Вон Валерке позвони, сразу такой нужной себя почувствуешь. – Боков купался в своем ехидстве, теперь это были его любимые шутки. – Да, иди ты нахуй, Женя, – Надя отвернулась от него и натянула одеяло на себя. – Хуевых снов. – Надь, – Боков придвинулся к ней ближе, потому что Райкина почти полностью забрала под себя одеяло. – Я же пошутил. – Ебись конем за такие шутки, – Райкина не повернулась к нему, только спиной чувствуя его тепло. – А может я с тобой хочу? – Боков перекинул через Надю ногу. Голос у него был тихий и хриплый, как обычно, но в тот момент ей показалась, что никогда соблазнительней ничего не слышала. – Боков, отъебись от меня, – сказала Райкина, хотя оба поняли, что сделала она это только ради приличия. Поломаться хотелось. Даже ногу не пыталась его скинуть с себя. Женя аккуратно ткнулся носом в ее шею, вдыхая почти выветрившейся запах шампуня, а потом так же осторожно дотронулся губами до шеи Нади, оставляя мокрый след и спрашивая разрешения можно ли зайти дальше. – Все-таки решил проверить, чему меня научил Козырев? – Райкина не удержалась от усмешки, поворачиваясь к Бокову. – А хочешь? – она готова была поклясться, что в этот момент она увидела в этой темноте его ухмылку, которой он так любил щеголять. – Хочу. Боков развернул Надю к себе и поцеловал. Так же аккуратно и осторожно, как там, в гостинице, когда перевязывал ее. Казалось, прошла целая жизнь с того дня. Только кое-что изменилось – Надя ответила. И у Жени сорвало крышу. Руками и губами он исследовал женское тело, боготворя каждый миллиметр кожи, будто это самое дорогое сокровище, которые у него только было. Женя оставлял мокрые дорожки на плоском животе, а на ключицах даже поставил засос, на что Райкина недовольно шикнула на него, а Боков только оскалился. Движение Жени были мягкими и плавными, он наслаждался каждым моментом, а не гнал к разрядке, как Козырев, не забывал про Надю, которая полностью существовала для него в этом процессе. Райкиной приходилось кусать губы, чтобы не стонать слишком сильно. Она прижимала Женю к себе, наверняка, оставляя на его спине красные дорожки от ногтей, которые будут садить завтра, но это была ее месть за красный засос. Таким нежными она никогда его не видела, не чувствовала, даже когда он ее перевязывал, тогда это был просто жест заботы, а сейчас… любви. Боков лег рядом с ней, пытаясь отдышаться, потом притянул Надю к себе и, уткнувшись ей в шею, уснул. Надя лежала, чувствуя это уже забытое ощущение нужности кому-то. Боков ничего не сказал. И Райкиной было интересно, как же они проснутся завтра.

***

Утро наступило слишком быстро. Райкина потянулась на кровати, рукой пытаясь найти Женю, но его не было. «В генпрокуратуре все такие?» – пронеслось у нее в голове. Надя встала с кровати и дошла до зеркала, чтобы полюбоваться «подарком» Бокова с этой ночи. Алое пятно горело на ее бледной коже, как огонь страсти, который внезапно окутал их обоих, его ничем не замажешь – придется надевать водолазку. Она потрепала себя по волосам и пошла на кухню, где уже сидел Женя, гипнотизируя чайник, чтобы тот кипел быстрее. Напротив него стояла тарелка с яичницей, правда, немного подгоревшей. За эти несколько лет, после того, как умерла Маруся, Боков не готовил особо, а если что мог съесть и испорченное. Надя усмехнулась. Романтический завтрак после ночи с Женей был включен видимо. – Доброе утро, – прохрипела она, убирая волосы за ухо и присаживаясь за стол. – Доброе, – кинул Боков, потом развернулся к ней. ­– Значит так, Надежда, – он сцепил руки в замок и серьезно посмотрел на нее. У Райкиной быстро забилось сердце от тревоги. Он сейчас скажет, что все это ничего не значит. Она и сама так думала, просто надеялась… на что-то. – Поедем в больницу к Злобину, надо допросить Ваню – что видел, слышал, сможет ли опознать. – Ага, – с плеч как камень свалился. Значит, что не жалеет или, по крайней мере, не убегает. Правильно – куда ему бежать, из гостиницы-то выселили. – Поедем, только вряд ли Ваня тебе что-то скажет. Горло обычно со спины перерезают и не представляются перед этим. – Ты за мои методы не переживай, – буркнул Боков и пошел за свитером в комнату. Из ее уже крикнул. ­– Он у меня запоет. Райкина закатила глаза, но промолчала. Вряд ли Злобин сможет просто говорить, не то, чтобы по делу им удастся продвинуться. Последний кусок подгоревшей яичницу полетел в рот, и она тоже пошла собираться.

***

По пути в больницу Райкина заставила Бокова заехать за цветами Саньке, у той родилась девочка. Надя пропустила это событие, корила себя, потому что должна была оставаться с сестрой в такой день. Цветы были ее извинениями. Женя вначале немного, конечно, повозникал, пока ехали, но потом замолчал. В больнице уже разделились – Райкина поспешила к Сашке, а Боков к Злобину, на допрос. Хотя Надя пару раз сказала ему, что это бесполезно, но Женя упрямо говорил ей не лезть. Надя радостоно открыла дверь в палату сестры, готовясь уже подзравлять ту с дочкой, но взгляд почти сразу упал на Дениса, который держал ее племянницу. Райкина остановилась, как вкопанная. Как? Как Сашка только пустила его сюда? – Пошел вон отсюда, – прошипела она, чувствуя как злость накатывает волнами. – И не смей приближаться к моей семье. Денис испуганно посмотрел на Надю, колено как по сигналу заныло, а потом бросил взгляд на Сашу. – Надь, – впервые Райкина слышала голос сестры таким уверенным. – Это моя семья, не твоя. Надя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Смысл слов дошел сразу же и ударил в самое сердце. Санин тихий, но уверенный голос отдавался в голове. От нее отвернулись все, даже ее сестра. Даже сестра, ради которой Надя жертвовала всем лишь бы поставить ее на ноги. Рука с букетом дрогнула. Райкина поджала губы. Ладно. На ватных ногах она подошла к прикроватному столу и положила цветы. Целован шуршал, звуча, как насмешка. Весь букет теперь выглядел, как насмешка над чувствами Нади, над всеми ее усилиями и жертвами. Она еще раз посмотрела на Сашку, а потом на Дениса. И ушла. Надя молча прикрыла дверь, которая на прощание скрипнула, и решила найти Бокова со Злобиным. В палате их не оказалось. Райкину взяла неприятное ощущение тревоги. – А где Злобин? – Надя подошла к одной из медсестер, которые дежурили на этаже. – Так с Евгением Афанасиевичем уехал, – сказала она и тут же ушла, извинившись, что ей нужно работать. Боков. Эта фамилия и желала ей зла, и просто желала ее. Надя сжала кулаки, чувствуя как ногти впиваются в кожу ладоней. Всегда он со всей самодеятельностью, мог бы хоть предупредить в этот раз. Не чужие люди теперь. Хотя Надя была не уверена в этом уже.

***

– Но это все прелюдия была, – Боков наклонился к Злобину поближе. – А теперь я тебя конкретно выебу. Дверь в комнату открылась, выпуская Райкину, которая прилетела сюда сразу после того, как узнала, что Женя забрал Ваню в отдел. Злобин сидел с испуганным лицом и еле слышно повторял – это не я. На фотороботе было изображение Вани. А Боков нависал над бедным парнем. – Боков, заканчивай этот цирк. – Какой? – Женя встал прям рядом с ней. – Он виновен, Надя. Ты как соучастница пойдешь, ты не понимаешь этого? Ты слепая была, я тебя спаси пытаюсь, ты, шо, не врубаешься? – у Нади вскипела кровь от последних слов. – А меня не надо спасать, Боков, – прошипела она. – Я не принцесса в замке. Ваня, пошли, мы едем. – Он никуда не поедет, – Женя схватил ее за рукав, когда она собиралась уходит. – Поедет, отцепись от меня, – Надя дернула руку, но Боков держал крепко. – Думаешь, переспал со мной и теперь все? Можешь помыкать мной? – Надь, – он на мгновение растерялся. – При чем тут это? – Отъебись от меня, Боков, – она вырывает руку. – Вань, поехали. – Надя, ты дура. Райкина, наверняка, бы ответила, только комнату прошиб звонок телефона. Она сразу же бросилась к нему. – Райкина слушает. По мере того, как в телефонную трубку на том проводе испуганно тараторили, она чувствовала, как все холодеет внутри. Пальцы инстинктивно сжали телефон, и даже когда вызов сбросили, она не смогла их разнять. Стеклянными глазами она посмотрела на Бокова. – Убийство. Еще одно. Опять рыжая.