Часть 2

- Вот и наша красавица. Заблудилась в лесных дебрях? А я всё гадал, куда же ты подевалась. - Кто вы? И что с моими друзья?! Он не ответил. Молча, с хищной грацией, сократил расстояние между нами. Его движение было настолько быстрым и неотвратимым, что я не успела среагировать. Сильная рука обвила мою талию, железной скобой притянув к грубой ткани его рубахи. Его дыхание, пахнущее дымом и полынью, обожгло щёку. - Таких нежных цветов, - прошептал он, и в его словах звенела неприкрытая озорство, - в нашей деревне не сыщешь. Тошнота подкатила к горлу, смешавшись с приступом чистого, животного ужаса. Но где-то в глубине, под слоем льда, тлела искра ярости. Собрав в кулак всю свою волю, всё своё отчаяние, я резко дернулась головой вперед. Лбом - в переносицу. Раздался глухой, сочный звук, и его хватка ослабла. В тело, парализованное страхом, хлынула дикая, адреналиновая сила. Я вырвалась, оттолкнувшись от него, и ринулась прочь, в чёрную пасть леса. За спиной прозвучало невнятное, злое бормотание, а затем - тяжёлый скрип двери. Я мчалась, не разбирая пути. Холодный ветер хлестал по лицу острыми ветвями, вышивая на коже узоры из мурашек. Прежде молчаливый лес теперь гудел, как растревоженный улей: каждый шорох, каждый треск сучка был зловещим нашептыванием. И тут - новый звук. Тяжёлый, быстрый топот, догоняющий, неумолимый. Обернуться не хватило времени. Что-то большое, тёмное и стремительное сбило меня с ног, пригвоздив к сырой, пахнущей гнилью земле. Над лицом нависла морда, не звериная и не человеческая - нечто среднее, искажённое немым рыком. Из оскаленной пасти медленно, словно густая смола, стекала слюна. Тёплая, липкая капля упала на мою щёку. Инстинкт сработал быстрее мысли. Рука, зажатая под телом, рванулась в карман. Холодная сталь приклада стала якорем в этом кошмаре. Резкий выстрел, оглушительный в ночной тишине, - и пуля вошла в бок чудовища. Оно взвыло, забилось в агонии. Второй выстрел - уже в голову - заставил его замолкнуть навсегда. Я откатилась, поднялась на дрожащие ноги, и тут же увидела его. Незнакомец. Стоял в просвете между деревьями, наблюдая. На его лице играла та же отвратительная, самодовольная ухмылка. Без колебаний, на одном дыхании, я подняла пистолет и выстрелила прямо в него. И не промахнулась. Но случилось невозможное. Он лишь слегка отклонился, будто от назойливой мухи, а пуля, с визгом отрикошетив от чего-то невидимого, жгучей молнией впилась мне в щёку. Боль, острая и ослепляющая, пронзила лицо. Невероятно. Немыслимо. Что это за тварь? Друзья… что же он с ними сделал. Мысль билась, как птица о стекло. Какого черта? Я развернулась и побежала снова, сквозь боль, сквозь нарастающую панику. Лёгкие горели огнём, сердце колотилось в висках. А он… он не бежал. Я слышала за спиной его неторопливые, размеренные шаги. Он шёл, как охотник, уверенный в том, что добыча уже в капкане. Этот звук - мерный, спокойный стук его подошв по земле - был страшнее любого рыка. И вдруг лес кончился. Ноги сами собой замерли на самом краю. Подо мной зияла бездна, а на её дне, холодное и неподвижное, лежало озеро, отражавшее бледный лик луны. Высота вызывала головокружение, но вода казалась единственным спасением. - Теперь-то ты в тупике, дорогая, - прозвучал его голос почти прямо за спиной. Спокойный. Победный. Я отступила на два шага, глубоко вдохнула ледяной воздух, наполненный запахом хвои и страха. И прыгнула. Ветер свистел в ушах, вырывая из груди короткий, обрывающийся крик. Я втянула голову, сгруппировалась, и мир взорвался холодом, темнотой и тишиной. Вода приняла меня, как в могилу. Я вынырнула, отчаянно глотая воздух, и поплыла к далёкому берегу, где чернели силуэты корней. Выбралась, обессиленная, дрожащая мелкой, неконтролируемой дрожью. Ноги не слушались, в груди кололо, а по щеке сочилась тёплая струйка крови, смешиваясь с озёрной влагой. Подняв и повернув голову, я увидела его. Он стоял на самой вершине утёса, и даже на таком расстоянии я разглядела гримасу досады на его лице. Бежать было больше некуда. Силы покинули меня. Я опустила взгляд, и он упал на землю, на чужие ноги. Изящные туфли, покрытые тончайшим слоем лесной пыли. Медленно, преодолевая тяжесть в шее, я повела взглядом вверх. По складкам тёмного струящегося платья, по тонким, белым, как альбастр, рукам, к лицу. Оно было скрыто за маской из тёмного дерева, резной и загадочной. И я узнала её. Тот же застывший профиль, тот же полувзгляд. Картина, висевшая в доме над кухонным столом. Миф, сошедший со стены. Дама мягко присела передо мной на корточки. Её пальцы, невероятно нежные и холодные, как шёлк, коснулись моего лица, приподняли подбородок. В её прикосновении не было грубой силы того мужчины - лишь леденящая, безразличная любознательность. - Здравствуй, дитя, - её голос звучал как шелест шёлка по старому паркету. Мелодично и бесконечно далёко. - Кто… вы? - выдавила я, и зубы выстукивали дробь от холода и шока. - Я - Владычица этого места. Её пальцы продолжали гладить мою кожу, будто считывая историю по её рельефу. Касания были призрачными, почти успокаивающими. Но в висках вдруг начало нарастать давление - тупое, раскалённое, невыносимое. Воздух перестал поступать в лёгкие. Мир поплыл, цвета расползлись, как акварель по мокрой бумаге. Я пыталась вдохнуть, но лишь судорожно хватала ртом пустоту. Всё сужалось, темнело, и последним, что донеслось до моего отключающегося сознания, были её слова, произнесённые с тихим, почти материнским удовлетворением: - Моя Ева. *** Сознание возвращалось медленно и неохотно, сквозь плотную, свинцовую пелену. Веки были неподъёмными, будто отлитыми из тяжёлого металла, а в ушах стоял высокий, назойливый звон, пронизывающий тишину. Я заставила себя приоткрыть глаза - и тут же захлопнула их, пронзённая ослепительной, безжалостной белизной. Свет резал как лезвие. Дыхание спёрло. Собрав волю, я повторила попытку, позволив зрению постепенно привыкнуть к ярости люминесцентных ламп. Я лежала обнажённая на холодной, отполированной до скользкого блеска поверхности операционного стола. Лишь тонкая, почти невесомая простыня, запачканная неясными пятнами, прикрывала беспомощность моего тела. Двигать я могла только головой. Помещение дышало стерильным ужасом: стены, выложенные когда-то белой плиткой, теперь покрылись жёлтым, болезненным налётом старения. Повсюду, на заржавевших стеллажах, теснились колбы и склянки с мутными, застойными жидкостями, в которых плавали тени неопределённых форм. Столы были завалены бумагами, исписан резкими, чуждыми письменами - вероятно, румынскими. Внезапно снизу, из-под ног, раздался резкий, механический звук - лязг металла. Я судорожно приподняла подбородок. И увидела её. Ту женщину. Маска теперь лежала рядом. Светло-русые волосы, собранные в строгий хвост, не смягчали впечатления. Она стояла, склонившись над своим столом с почти религиозной сосредоточенностью, созерцая некий предмет. "Ты уже проснулась". Голос был бархатным, спокойным, и от этого - леденящим до костей. Я не издала ни звука. Как она узнала? Женщина медленно развернулась. Её шаги по кафельному полу отдавались тихими, точными щелчками. Она приблизилась, и её палец, холодный как хирургическая сталь, коснулся моей лодыжки. Медленно, с бесстыдным, клиническим интересом, он пополз вверх по голени, бедру, замер у виска. Она наклонилась так близко, что я различала каждую чёрточку на её лице, каждый бледный луч в её глазах, лишённых всякой эмпатии. "Ты довольно крепкая, - констатировала она, и в её тоне слышалось одобрение исследователя, нашедшего удачный образец. - Но для безупречного результата каду необходимо вживить непосредственно в головной мозг. Те двое, что были с тобой… На них я отработала методику. Теперь я понимаю, как обеспечить идеальную интеграцию". В груди ужасно, физически ёкнуло. Друзья? Какой опыт? Взгляд мой, полный ужаса и немых вопросов, должен был быть красноречивее любых слов. Она прочла его - и проигнорировала. Просто повернулась к катающемуся столику, принялась раскладывать инструменты с методичным хладнокровием. Скальпели блеснули под светом, отбрасывая злые блики. Шприц, наполненный жидкостью цвета мёртвой дымки. И потом… она взяла с полки стеклянную колбу, поставила её рядом. Моё дыхание остановилось. В густой, желтоватой среде колбы шевелилось… нечто. Бесфорненный сгусток плоти, пронизанный тончайшими нитями сосудов, пульсирующий собственной, жуткой жизнью. Гомункул. Созданный в колбе кошмар. "Это что, блять, такое?!" - хрип вырвался из пересохшего горла. Инстинкт выживания, дикий и слепой, заставил тело рваться из пут. Простынь соскользнула, обнажив беспомощный ужас. Женщина даже не вздрогнула. Её рука с неумолимой плавностью взяла шприц. Острое жало вонзилось в вену на руке. Внутри разлился леденящий поток, парализующий и неотвратимый. Он расползался по жилам, гася связь между волей и плотью. Я стала заложницей в собственном теле - сознание кристально ясное, а конечности - мёртвые мраморные изваяния. Она взяла скальпель. Подошла. Холод лезвия коснулся кожи у виска. Я попыталась крикнуть "нет", но губы выдавили лишь беззвучный, сиплый выдох, последний звук перед погружением в пустоту. Пробуждение на этот раз было мягким, погружённым во тьму. Я открыла глаза в полной, почти осязаемой черноте комнаты. Воздух был тяжёл, насыщен густыми, терпкими ароматами трав - полынь, шалфей, что-то ещё, горькое и древнее. Я попыталась резко сесть - и мир опрокинулся в вихре боли. Череп раскалывался изнутри, будто по нему били молотом. Рука, дрожа, поднялась к голове и наткнулась на шершавую ткань бинтов, туго обвивающих череп. Память была похожа на разбитую мозаику: острые осколки ужаса в море чернильной пустоты. Дверь беззвучно открылась, впустив узкую полоску тусклого света из коридора. В проёме возник силуэт в тёмном, строгом платье, укутанный тенью длинной вуали, скрывающей лицо. В её руках мерцала фарфоровая миска и свисали чистые бинты. "Ты очнулась, - её голос был тихим, низким, словно доносящимся из-под земли. - Ты была в бессознательности дольше своих спутников. Как себя чувствуешь?" "Мои друзья… они живы?" - мой собственный голос прозвучал хрупко и сипло. Она приблизилась, и вуаль слегка колыхнулась. "Живы. Приподнимись, мне нужно сменить повязку". "Где они?" - настаивала я, пока её ловкие, прохладные пальцы разматывали старые бинты. И тогда я услышала - шаги. Лёгкие, торопливые, знакомые до слёз. Сердце заколотилось, тесня ком в горле. В дверь вошли они - Оливер и Алан. Немного бледные, с тенями под глазами, но целые. Неповреждённые. Живые. В глазах Оливера вспыхнуло дикое, безудержное облегчение. Он стремительно закрыл расстояние между нами и обнял так, словно хотел убедиться, что я не мираж. Алан остался на пороге, его обычно сдержанное лицо выдавало глубинную тревогу и заботу. "Как ты?" - спросил он просто, но в этой простоте была вся глубина. "Голова… будто раскалывается. А так… терпимо. Как долго? Кто эта женщина?" "Донна Беневиенто, - тихо ответил Алан, кивая в сторону двери, где скрылась девушка. - Она ухаживала за нами. А ты… ты была в забытьи долго. Около трёх месяцев. Мы пришли в себя раньше". "Три месяца? - эхо моих слов повисло в воздухе. - Я пролежала здесь три месяца?" "Да, - Оливер отстранился, его лицо стало серьёзным. - Донна говорила, твой организм отчаянно сопротивлялся… интеграции. Тело пыталось отвергнуть каду. Но… - он запнулся, подбирая трудное имя. - Матерь…" Алан закончил за него, и в его голосе прозвучала нота чего-то древнего и непостижимого: "Матерь Миранда. Это она сотворила такое с нами". И в тишине комнаты, пропахшей лекарственными травами, это имя прозвучало как заклинание - обещание и предостережение, открывающее новую, тёмную главу нашей судьбы.