Глава первая

      Тем вечером моя культура Naemophilus на агар-агаре не выжила. Мне показалось это странным, потому что температура и засев проходили как обычно, как и сотни раз до этого, когда я со скуки выращивал себе менингококки. Не то чтобы я сильно расстроился, конечно. Может, и к лучшему, что они не выжили, а может, мне, в общем-то, все равно. Это не было что-то наподобие разочарования человека, чей хомячок внезапно умер от резко закрывшейся двери. Скорее я чувствовал неприятную усталость того, чей сад сморщился от засухи, хотя засухи не было. Как бы то ни было, тоска неприятным грузом легла на мою грудь, и пальцы барабанили под аккомпанемент назойливого мерного звука капель от протекающей трубы. Тук-тук-тук. Или все-таки бам-бам-бам?        Достав чашу Петри, я нахожу и остатки шоколадного агар-агара. В строгом соотношении засыпаю три грамма три миллиграмма порошка в сто миллилитров воды. Ставлю на огонь, помешиваю пару минут. Жар от плиты приятно скользит по моим щекам и рукам. Хочется спать. Как только агар закипает, беру колбу, заливаю туда всю смесь, не забывая прогреть донышко. Относительно чистой тряпкой — возможно, дело было в ней? — закрываю горлышко колбы. Ищу чашку — она все это время была под рукой. От чашки странно отсвечивает моя лампа. Может ли быть, что эта лампа, от которой идет монотонный, тихий гул — «жжж» или, даже, «ммм» — повлияла на мой последний посев? Поворачиваю лампу, теперь она отсвечивает на стекло шкафа с посудой. Стало слишком сумрачно. Я поворачиваю лампу обратно.       Равномерно распределяю жидкий агар по чашке. Шоколадный агар по цвету не как шоколад. Я бы сказал, что цвет находится между заржавелой гайкой, которую я видел сегодня в фонтане на площади среди блестящих центовых кругляшек, и тем коричневым сахаром, который почему-то Мария-сенпай постоянно кладет в свой черный чай с кардамоном. Мог ли это быть базилик? Достаю бактериологическую петлю и спиртовку. Спичкой поджигаю ее, пламя едва коснулось моих пальцев, но я все равно небольно прикусываю губу.       Кончик петли приобретает красный цвет; но это не тот красный, который я видел на накладных ногтях той кошки, пару раз проскакивающей мимо меня со смехом в коридоре левого корпуса Академии. Скорее это как кровь, совсем свежая, собранная в желоба под подвешенным за ноги быком с перерезанной шеей, а затем отправленная на гематоген — те самые дешевые батончики, продающиеся в аптеке напротив кабаре, куда постоянно ходит Спирит-сенпай. Спирит-сенпай, кстати, тоже не любит коричневый сахар и пьет кофе с двумя ложками тростникового сахара. Похож ли шоколадный агар на те батончики?       Меня снова клонит в сон. Петля медленно делит агар на четыре секции для посева, прорезая его едва. Как только я снова подношу петлю к спиртовке, с грохотом открывается дверь.       Спирит-сенпай стоит в дверях, озираясь по сторонам. В правой руке у него вафельное мороженое в стаканчике, в левой — дочурка, у которой на лице написано больше, чем я мог бы счесть возможным описать. Подробности про Спирита: он всегда забывает разрезать нитку на шлице пиджака, а из переднего кармана брюк постоянно выглядывает упаковка гематогена. Похож ли Спирит-сенпай на те батончики? Мне вновь неприятно печет на кончиках пальцев.       — Штейн! Как ты? Мака хотела увидеть своего будущего преподавателя по резонансу душ.       Эта Мака едва морщится. Накаленная петля осторожно, волнообразными движениями доходит от края до середины чашки. В нос неожиданно ударил запах агара и я, как дочь Спирита-сенпая, морщусь. Он продолжает:       — Мака, это профессор Штейн. Он будет вести у вас практику на следующей неделе.       Папа выглядит счастливым. Дочь съеживается, и я пытаюсь понять почему: то ли ей некомфортно от лаборатории, то ли я ей противен. Кончик петли аккуратными прорезями штрихует второй сектор посева.       Эта семейная парочка. Эти вафельные стаканчики. Почему он так улыбается в присутствии дочери? Я знал, что у моего оружия появилась семья: теперь все разговоры сводились к пеленкам, затем к выбору платьев, а после об «успешной учебе моей умной дочки в Академии». Я поворачиваю голову в их сторону. Он должен знать, что лучше не заносить потоком воздуха ненужные бактерии мне в лабораторию во время посева культур. Виноват ли Спирит-сенпай в моем сморщенном, засохшем саде? Лампа монотонно жужжит мне в ухо.       В ответ на мои слова он говорит:       — Да ладно! Извиняй, откуда я мог знать? И, все-таки, Мака была бы счастлива узнать нового преподавателя получше. Папа прав, так ведь? — Его рука хочет накрыть русую макушку дочки, но та вздрагивает и цепляется своими маленькими ручками в подол пиджака. Не сказал бы, что папа прав. Пиджак топорщится, скорее всего, из-за не перерезанной нитки на шлице. Я провожу накаленной петлей по третьему сектору, прочерчивая вертикальные, а после горизонтальные параллельные линии.       Я говорю, что на практике мы будем препарировать лягушек. Мака взвизгивает совсем тихо. Спирит-сенпай сам не в восторге — я вижу это по поднятым бровям. Четвертый сектор, и я штрихами переношу посевы из третьего сектора. Спирит-сенпай продолжает говорить, но я слышу лишь тук-тук-тук от звука капель справа и «жжж» от лампы слева. Всегда ли здесь было так шумно? Остывающий кончик петли до сих пор красный, но не такой красный, как волосы Спирита-сенпая, а как волосы Спирита, когда он стоит в дверях лаборатории с дочкой, и лампа едва подсвечивает их напуганные лица. Я говорю, что познакомлюсь со всеми студентами уже на практике, а сейчас я занят. Дверца термостата громко захлопывается — или это была дверь лаборатории? — и я проверяю температурный режим. Ровно тридцать семь градусов по Цельсию.              Эта привязанность. Эта родительская любовь. Эти вафельные стаканчики. Теперь тихий гул идет не только от лампы, но и от термостата. Эмпирическими методами давно было доказано, что души людей, связанных кровной связью — особенно связью родителя с ребенком — намного лучше резонируют, несмотря на возможные конфликты и плохие взаимоотношения в рамках этой связи. Влияет ли только кровное родство на слаженность подобного резонанса? Души — это не мнимая частица, как думают многие. Это обычная волновая функция с разными частотами, и диапазон этих частот может быть разный. Спустя годы тренировок я тоже научился примерно угадывать частоту той или иной души, но самое интересное, что у родителей такая способность подстраиваться под частоту ребенка заложена генетически. Нет зависимости от отношения к родителю, эмоциональной стабильности и других факторов, влияющих на длину волны — родитель все равно будет резонировать с ребенком, потому что их душа каким-то образом автоматически настраивается на частоту их чада. В вафельном стаканчике Спирита-сенпая было клубничное мороженое, а в стаканчике дочки — мятное, с шоколадной крошкой. У Марии-сенпай тоже есть такая способность, хотя у нее нет детей. Но ее чистое, безграничное в своей искренности стремление помочь резонирующей душе влияет на это умение. Такое стремление может быть проявлено у нее ко всем, несмотря на возраст, пол, расу, религиозные и ценностные убеждения. По своей сути, ее чувства и стремления можно назвать материнскими — похожее колебание души я замечал у матерей с детьми, реже — у отцов. Мне же приходилось тренировать себя осознанно. Да, у меня есть преимущества: я могу подстраиваться под душу человека, не связанного со мной кровной или иной связью. Но мне никогда не добиться такого чистого резонирования, какое бывает только у ребенка и родителя.       Через тридцать шесть часов я достал агар-агар с посеянной культурой из термостата. Колонии не выжили. Я вновь почувствовал себя садовником со сморщенным, засохшим садом, но с единственной оговоркой: у этого отшельника, кроме сада, никого не было.