Глава вторая

      Скальпель неожиданно холодно обжигает мои пальцы, как и вид Соула Эванса — бледного, нахмуренного мальчика на моем операционном столе — мое нутро. Подробности про Соула «Итер» Эванса: он наносит черный карандаш на слизистую глаз, и теперь черной смазанной пылью его карандаш растекся по лицу. Ему двенадцать полных лет, а через четыре месяца и три дня должно исполниться тринадцать. Его грудная клетка распорота — я бы сказал изящно рассечена — демоническим мечом Хроны, с которой я успел сразиться во Флоренции, церкви Санта-Марии-Новеллы. Его лицо обескровлено, и губы синеваты: такой синий, который можно встретить при окрасе яиц птиц семейства Тинаму, когда браконьер грубо собирает их под крики испуганной до смерти мамаши-наседки. Может, немного серее. Последний раз прохожу коагулятором по сосудам. Двенадцать полных лет, и он уже готов кидаться под демонический меч: отвага, смешанная с нездоровым стремлением к самопожертвованию. Промокаю грудь гемостатической губкой и вижу: кровь черная. Не вся, конечно. Но едва видимые частицы уже успели запачкать мне перчатки и операционный стол. Я не больно прикусываю губу от осознания.       Промывание. Теплый физраствор льется потоком, смывая черно-багровые следы его безмозглой храбрости, костную пыль его нормальной жизни после. Сначала физраствор походит на разбавленный мазут, но не такой мазут, который можно увидеть в классах химии на уроках по нефтепереработке; нет, это тот самый мазут, который используют в доменных печах для отделения более легких фракций. Со временем печь сплошь забьется мазутом, и позже следует подыскать ей замену. Соул «Итер» Эванс — следующая доменная печь после меня, присланная для замены.       Провожу концы дренажа через отдельные проколы в коже. Пришиваю узловыми швами. Моя доменная печь гудит сейчас шумнее, чем когда-либо. Липкое ощущение безумия на моих руках, на моем халате, в моей голове. Виноват ли Соул «Итер» Эванс в моем засохшем саду? Похож ли он на те дешевые гематогенные батончики, которые продают в аптеке напротив кабаре? Я морщусь, вспоминая запах агар-агара. Наружные концы трубок уже подключены к эвакуатору, который будет высасывать все лишнее: воздух, кровь — но не мазут.       Еще подробности про Соула: он укладывает свои белые волосы гелем фирмы «American Crew» с ароматом клубники. Этот запах примешивается к вони шоколадного агар-агара, и меня впервые за долгое время начинает тошнить. Первый ряд узловых швов накладываю на плевру, внутригрудную фасцию и межреберные мышцы. Знает ли Соул Эванс то, что его ждет? Я чувствую странную ноющую тоску под ложечкой, наблюдая, как под моими пальцами появляются швы. Грудная стенка зашита наглухо, но мазут все равно будет протекать и капать — тук, тук, тук — прямо как протекшая труба у меня в лаборатории. Или это будет бам, бам, бам? Его абсолютно белоснежные волосы, едва слипшиеся у лица от крови, неприятно отсвечивают мне в глаза из-за яркого света операционной лампы. У меня болит голова от ее монотонного жужжания, впоследствии к ней прибавились пищащие сигналы монитора. Но тишина давила бы мне на голову сильней, так что я лишь сжимаю свои губы в тонкую полоску.       Я сближаю разошедшиеся ребра, будто закрываю врата во внезапно открывшийся ад. Сшиваю поверхностные мышцы и собственную фасцию, кожу с подкожной клетчаткой. Ему двенадцать полных лет. Мне было столько же, когда я впервые осознанно почувствовал липкость безумия на стенках собственного черепа. Мне было столько же, когда я впервые получил выговор за то, что считал нормальным. Мне было столько же, когда мне было страшно. И я вновь начинаю бояться — бояться того, что этот мальчик с синеватыми губами и бледным от потери крови лицом тоже будет ощущать одиночество, связанное с непринятием его новой на этот день нормы. Кто скажет ему, что это неправильно? Кто расскажет ему, что тоже чувствовал поглощающую ненависть к себе, завуалированную в страх за жизнь друзей? Кто объяснит ему, что прятаться и избегать — последнее, что ему нужно делать? Я использую восьмиобразный шов Спасокукоцкого. Вкалываю иглу с лавсановой нитью на краю раны, выкалываю посередине толщины подкожной основы. Провожу нить посередине противоположного края раны в глубине. Швы наложены так, чтобы они обеспечивали полное сопоставление всех слоев раны без натяжения. Мои руки покрываются странной невидимой дрожью, они немеют. Нитка, игла, сталь. Осязаемое стягивание краев моей бреши. Хаос нарастает, логика начинает плыть — я чувствую давление моих нитей на его плоть. Фиксирую нити в исходном положении, удерживаю их концы. Подвожу большой палец под лигатуру. Перекрещиваю нити и подвожу их под палец. Лигатура под моими пальцами неожиданно больно впивается мне в ногтевую фалангу, и голова проясняется. Швы возвращают меня сюда, в эту комнату, к Соулу, чей разум будет биться о наглухо ушитую грудную стенку, как и мой. Он будет чувствовать то же самое, и это осознание давит мне на плечи грузом непривычной мне до этой поры ответственности. Большой палец правой руки вместе с нитью смещаю книзу, а другую нить кладу на обращенную к указательному пальцу поверхность большого пальца. Отвожу нити в стожены, смещаю указательными пальцами по направлению к тканям. Угол между нитями ровно сто восемьдесят градусов. Я ставлю свою подпись, я кричу о Соуле Эвансе всему миру. Моя ладонь опускается на его грудину, слегка надавливая. На безумии, со штрихами лавсановых нитей, вырос мой посев. У садовника внезапно вырос сорняк там, где он не ожидал увидеть жизнь — на засохшей, абсолютно проклятой земле. Это Соул «Итер» Эванс. Ему двенадцать полных лет — столько, сколько и моему сыну, если бы он у меня был. У него красные глаза, напоминающие глаза моей жены, если бы она у меня была. И на его груди, от левой ключицы до правой повздошно-поясничной мышцы, есть шов — такой, как у его отца, если бы его отцом был я.