Глава пятая

      Я и не заметил, как со временем моя лаборатория превратилась в достаточно шумное место. Соул приходил обычно по понедельникам и четвергам. На циферблате — семь часов и тридцать шесть минут. Я уже готовлюсь: достаю чашки Петри, ставлю чайник на плиту, протираю с крышки проигрывателя пыль. Моя новая полюбившаяся рутина.       С Соулом мы редко общаемся. Вернее, мы делаем все, кроме слов. Я сижу, он — вместе со мной, на полу, у шкафчиков, слушаем его пластинки. Стив Райх, Мессиан, Пендерецкий. Мне не всегда нравится, но я слушаю. Позже мы можем пить чай. Как оказывается, он любит зеленый, а я — крепкий черный. Я докупаю пакетики его зеленого чая, но до кружек дело не доходит. Но нам и не надо. У нас все по-нормальному, как у этих нормальных людей. Комки мазута вместо бейсбольных мячей, гемолимфа вместо крови, чашки Петри вместо кружек. Его, как мне кажется, это нисколько не смущает. Со временем мои мысли перестают усиленно думать над словами, и я замечаю, как вечная головная боль медленно проходит. Может, и не в лампе было дело.       Его душа все больше становится мне понятной. Я знаю длину волны, знаю частоту, но это теперь неважно. Раньше я словно пытался заглянуть под крышку пианино, узнать его структуру, разобрать каждую струну, но никогда — просто послушать. И затем я узнаю, что это самые расстроенные, уродливые звуки в мире. И я все равно сажусь и слушаю, спустя десятки раз, просто потому что так у меня меньше болит голова.       Все реже — руки в его карманах. Все чаще пальцы барабанят по столу, своими сточенными ногтевыми пластинами, редко покрашенных в блестящий черный. В черном стертом лаке отражается свет лампы, и лампа жужжит уже оттуда. Шумное место. На циферблате — семь часов и сорок две минуты. Я достаю еще чашки Петри, но уже не для чая. Достаю зловонный агар-агар с добавками. Спиртовка на столе и спички рядом. «Ни в коем случае не подпускайте детей к легковоспламеняющимся вещам, — вспоминаю я из буклета на кофейном столике Спирита-сенпая, — Храните электроприборы, спички и зажигалки в недоступном для них месте…». Черта с два я буду тебя слушать. Надо провести со Спиритом-сенпаем беседу о неэффективности псевдо-советов, написанных на глянцевой тонкой бумажке. Особенно, если они лежат на безвкусном кофейном столике.       Циферблат дополз до семи часов и пятидесяти восьми минут. Я немного волнуюсь и едва прикусываю губу. Плитка уже стоит нагретая, и термостат настроен на нужную температуру. Скрип двери — мой недавний полюбившийся звук в этом шуме — и я вижу Соула. На нем все тот же лонгслив с выцветшей надписью «IN UTERO». Бледно-желтоватый, как порошок агар-агара в моих худощавых пальцах. Он морщится, когда принюхивается.       — Фу, что это?       Это агар-агар. Мы будем выращивать бактерии, говорю я. Он на немного впадает в ступор, а затем присвистывает.       — А потом мы пойдем травить людей из Академии, а? Это было бы очень круто.       Я разбиваю его мечты и говорю, что это не штаммы сибирской язвы, чтобы на такое надеяться. Наша сегодняшняя Salmonella typhimurium сможет вызвать только несерьезный брюшной тиф, к сожалению. Он зажимает нос, фукает, но я вижу, что он смеется. У нас все по-нормальному, как у всех этих нормальных людей.       Мы садимся рядом, когда циферблат показывает восемь часов и четырнадцать минут. Соул в рваном, заплатанном халате напоминает мне меня в двенадцать полных лет, когда я осознанно стащил такой же из кабинета медсестры. По состоянию халата видно, что он из тех времен. Я учу его отаривать на весах, и пальцы Соула едва дрожат — порошок агара сыпется на стол. Я показываю внешне, что мне все равно, и продолжаю объяснение. Его плечи вновь расслабляются, как и я сам.       Он стоит у плиты, наблюдая за булькающим и разведенным в воде порошком. Там примерно четыре грамма и сорок три милиграмма на сто двенадцать миллилитров воды. Ужасная оплошность, но я посылаю глянцевые бумажки с ненужными инструкциями к черту. Жар от плиты приятно облизывает наши щеки, и мы оба зеваем под мерный рокот кипящей воды. У нас все по-нормальному. Как у всех этих нормальных людей.       Я показываю ему, как не обжечься и залить жидкий агар в подготовленную колбу. Он обжигает пальцы, тут же прижимая их к губам, а затем разливает половину на стол, чертыхаясь. Моя рука снова хочет погладить его по макушке. В итоге я иду к проигрывателю, переворачиваю пластинку и ставлю тонарм на «Восхваление вечности Иисуса». Моя любимая часть.       Мы даем агару остыть, а затем заливаем его в чашки. Агар отливает тонким слоем черного чая, который мы пили в первые разы. Свет пронизывает чай от и до, заставляя его жужжать так же, как и лампу.       — Может, поменять лампочку? Меня эта бесит.       Ты прав, отвечаю я Соулу. Все это время я мог бы просто поменять лампочку. Скрипка на фоне до сих пор плачется пианино, но я этого почти не замечаю. На циферблате — восемь часов и тридцать одна минута. Я зажигаю спиртовку и достаю одноразовые бактериологические петли. Соул слушает объяснение по посеву не хуже, чем дочь моего оружия на лекциях Сид-сенпая.       Кончик петли приобретает красный цвет. Не такой красный, как кровь скота для тех дешевых гематогенных батончиков, а как глаза Соула на свету, когда он чем-то действительно увлечен и не боится показать это. Я говорю ему, что чашку нужно поделить на четыре ровных сектора, а после заштриховать — достаточно глубоко, чтобы оставить Salmonella typh благополучно расти, но не настолько глубоко, чтобы явно повредить питательную среду. Интересная подробность про Соула «Итер» Эванса: когда он очень старается, он неосознанно прикусывает кончик языка. Я отвлекаюсь на свою чашку, и начинаю методично штриховать первый сектор, длинными стежками перегоняя посев на второй сектор. Начала играть седьмая часть Квартета на Конец Времени — Хаос радуг для Ангела, возвещающего конец Времен. Соул что-то усиленно штрихует в своей чашке. На часах — восемь часов и пятьдесят пять минут.       Я знаю длину волны, частоту его души. Но это неважно. Ничего более не важно, кроме этого ребенка, который с усердием бой-скаута определенно рисует что-то в чашке. Я знаю Соул «Итер» Эванса, и теперь я приближен к пониманию профессора Франкен Штейна. Кошмары и безумие не настигнут меня, пока моя лаборатория изо дня в день может наблюдать за красноглазым, как бактериологические петли, мальчиком, слушающим какой-то мрачняк на проигрывателе. Пока моя голова от этого болит все меньше. И пока, собственно, жив я.       Последний сектор заштрихован по диагонали, и я оборачиваюсь на Соула, который тут же прячет свою чашку ладонями. Я удивленно вскидываю брови: неужели там правда настолько что-то нецензурное?       — Да! То есть... Нет! — его глаза красными огоньками бегают от моего лица и до ручки термостата. — Мы можем просто поставить чашки в ту штуку? Пожалуйста?       Я вздыхаю и иду с чашкой до термостата. Открываю дверцу, ставлю туда чашку, а затем отворачиваюсь — жду, когда Соул поставит свою тоже. Когда дверца захлопывается, я оборачиваюсь. Передо мной был Соул Эванс, нервно щипавший кончики своих пальцев.       — Мы на этом закончили?       Да, вполне.       Он кивает, и его рука ложится на затылок, нервно чешет основание шеи.       — Я же могу… придти завтра? И посмотреть?       Да, говорю я. И послезавтра тоже. Все дни, кроме воскресенья.       — Тогда... до завтра, профессор.       «До завтра, до игры в бейсбол, пап» — хочет сказать Соул «Итер» Эванс, но не может. Я приподнимаю уголки сухих губ и киваю ему в ответ: моя рука ложится ему на плечо. «Приходи, когда хочешь. Приходи, когда считаешь нужным. Приходи всегда» — хочу сказать я, но не могу.

***

      Ближе к вечеру следующего дня я уже стою у термостата. Будь я отцом, я бы сделал выговор сыну за возможную брань, так старательно выцарапанную на агар-агаре. Гипотетически, если бы Соул Эванс был моим сыном. Стрелка еле доползает до семи часов и двадцати семи минут. Я чувствую, как отголоски едкого мазута пульсируют в моем мозгу.       Я осторожно достаю чашки, осматривая сначала свою. Грязно-белые колонии располагаются строго по нанесенным штрихам, я даже замечаю выпуклости на особо удачных секторах. Садовник, победивший призрачную неурожайность. Теперь мои пальцы тянутся к чашке Соула.       Я ужасаюсь множественным проколам и трещинам на питательной среде. Старательность Соула достигает иногда невиданных усилий, думаю я. Между тем, кое-какие локализованные колонии мне удается увидеть. А еще мне удается увидеть бранное слово, которое так тщательно скрывал Соул.       И этим словом было «Спасибо».        Едва понятные, кривые штрижки — буквы «с» и «и» слились в одну, а у «б» отсутствовал хвостик. Тем не менее, мои пальцы все равно непроизвольно сжимаются: это слова двенадцатилетнего мальчика в старом, украденном у медсестры халате, и он благодарит меня. Я не знаю, за что именно, но я знаю, что смотрю на это загадочное слово довольно долго — циферблат меня давно не интересует.       И тут я сталкиваюсь с тем, чего никогда не ожидал. Старый отшельник, выращивающий из года в год сорняки, взрос на своей проклятой почве не только первые ростки, но и что-то пугающее в своей безграничной искренности: он взрастил себе семью. Хромую, стыдливую, в виде одного подростка, сгрызающего мясо у ногтевых пластин его худых пальцев. И, быть может, ни жужжащая лампа, ни Спирит-сенпай, ни капли с протекшей трубы не были виноваты в моем засохшем саду. Впрочем, мне совсем нет дела до прошлого: через тринадцать минут Соул «Итер» Эванс придет ко мне слушать на проигрывателе Мессиана и пить чай из чашек Петри. И, черт возьми, это будет даже нормальнее, чем у тех «нормальных людишек», чьи идеальные жены жарят мясо на мангале, пока папаша и его отпрыск играют в бейсбол на заднем дворе семейного коттеджа. Это абсолютно нормально. Потому что это Я и Соул «Итер» Эванс, если бы мы были гипотетически семьей.