Глава 7

Юнхо не думал, что скажет родителям, когда медленно выходил из воды, ступая на тёплые пески маленького дикого пляжа подле их дачного домика, потому что все его мысли были сосредоточены на изнемождённом, таком горячем в пылу жара, доверчиво прижимающемся к нему теле. Капли нестройными рядами стекали с его мраморной кожи, покрытой лёгким румянцем. Весь Юнхо был в этом: в приятной и такой ощутимой тяжести этого прекрасного тела — мощного и широкого со стороны, но такого нежного и худенького точеного; на красивых длинных пальцах, елозящих по груди Чона время от времени; на тихих редких всхлипах; на дрожи и крупных мурашках от холода и болезни — всё это занимало разум настолько сильно, что не было сил даже смотреть в его лицо. В лицо его Минги, покрытое испариной вперемешку с солью слёз и моря. На эти алые, искусанные в агонии губы, на которые у Юнхо уже были свои планы (после выздоровления, конечно), ведь даже так чувственно признавшись в любви, он не смог позволить себе их коснуться, как самой главной запретной сладости; на эти трепещущие реснички, так и просящие их расцеловать; на сведённые домиком брови — кажется, его малыша всё ещё мучает дурной кошмар горячки… Юнхо смотрел на тело в своих руках, а его сердце сжималось от заботы, ласки и любви, которую он слёзно клялся ему подарить, стоя на коленях рядом со стеклянной клеткой, опуская руки в разведённую горячей кровью воду, чтобы сжать, чтобы переплести их пальцы — дать Минги, борющемуся с тяжёлой болезнью, с самим собой, понять, что Юнхо не как все. Что его чувства, пронизывающие тело столько лет — не минутное помутнение, не жалость — любовь к родственной душе. «Ты столько раз меня спасал… позволь и мне теперь, когда я твёрдо стою на ногах, а ты тонешь в своих мучениях, предложить тебе руку, Минги.» Как смешивалась их кровь, когда точеные зубы впивались в его кожу, движимые таким безумным животным желанием сожрать без остатка; как перепонки болели от истошных криков его мальчика, просящего покончить с этим раз и навсегда, освободить от боли одним острым движением алебарды; как капали горячие слёзы на их сплетённые дрожащие руки, смазанные тёплой щекой, так просяще прижимающейся к его запястью. Как дёргался кадык, покрытый потом и размытой кровью, когда маленькое коралловое сердце, разделённое неровными волнами, ложился в дрожащую ямочку между ключицами. Чон подходит к террасе домика, осторожно прижимает Минги ближе к себе, нежно целуя мокрый лоб, прежде чем уложить его на мягкое плетёное кресло-яйцо, прочно подвешенное на потолочную балку, а сам снимает какую-то растянутую потёртую домашнюю футболку с вешалки, чтобы прикрыть наготу Минги. Тот бессознательно перебирает пальчиками на ногах — наверняка чувствуя себя странно в таком новом, необычном теле. Юнхо мягко улыбается, проводя рукой по тонкой коже голени, смахивая редкие капли, и снова берёт его на руки, сдувая прилипшие волосы с широкого напряжённого лба. Он заносит его в дом, ногой открывая раздвижные балконные двери — дома пусто. Наверняка мать вышла в магазин, не ожидая гостей. Но это к лучшему. Юнхо сейчас не готов ничего объяснять. Он до сих пор не знает, что будет делать с работой, на которой наверняка творится хаос из-за внезапной пропажи и Кима, и его самого, и главного ценнейшего объекта исследования (хотя официально о нём никто и не знал). Однако, перед отплытием из Атлантиды на широких мощных скалах, Уён успокоил его, сказав, что всё «порешал». Хоть Чону и страшно думать, что этот странный маленький язва такой мог наговорить, ему не остаётся ничего, кроме как довериться, потому что его мысли заняты только маленьким дрожащим тельцем, которое он укрывает мягким одеялом, укутывая в свою постель. Да, Минги шире его в плечах, но даже это не делает его менее хрупким, менее ранимым. Эта принцесса давно стала главным сокровищем всей жизни Чона. И далеко не два, не три дня назад. Минги открывает глаза. Перебирает сухими губами, тихо хрипя что-то жалобное. — Чшшш… — Чон целует его пальцы, тут же поднося стакан воды к его губам. — Ты всё ещё болен, не двигайся слишком резко. Вирус не пройдёт по щелчку пальцев, должно пройти хотя бы пару дней, учитывая то, насколько сильной была степень твоего… заражения. Минги снова что-то устало хрипит, закрывая глаза обратно, расслабляет шею, позволяя теплу кровати. Двигает большим пальцем, без слов прося Юнхо не отпускать его руку. — Я никуда не уйду. Мы поставим тебя на ноги, да? Только вдвоём, вместе. Как… — он сглатывает. Стоит ли сейчас говорить такое? Они почти не знакомы, а Юнхо фактически привязал его к себе… Чона так сильно мучает совесть, хоть он и понимает, что другого выбора просто не было. — А что, если ничего не получится? Это же… любовь ведь должна быть взаимной, разве нет? — Сан грыз ногти, пытаясь хоть как-то справиться со стрессом, когда они подплывали к клетке. — Что если он… ну… — Я понимаю, что глупо рассчитывать, что мои чувства взаимны, но… мне кажется, я просто не могу сдаться и не попробовать сейчас. Это наш единственный шанс… — Юнхо сжимает в руке кулон. Он действительно наивный глупый ребёнок в свои двадцать четыре, но он продолжает себя убеждать, что на то он и учёный, чтобы хвататься за каждую ниточку. Он бросает взгляд на Хва — бесцельно смотрящего в пустоту. Его идеальная маска как будто треснула. Так сильно, что зацепила живое. И теперь… он ощущается как простая кукла. В нём не осталось слёз, не осталось эмоций. «Тяжело представить, что чувствует он перед тем, как снова увидеть такого Минги…». — Да ладно вам грустить, ребята! Юнхо у нас секси красавчик, как в такого не втюриться, ну? — Уён искренне пытается всех подбодрить. Но даже в его голосе чувствуется фальшь. Страх. Непередаваемый страх за друга и своего принца, за будущее своей родины… Никто не смеётся. Куб вырастает на горизонте. «Симптомы проявляются сильнее. Общее состояние значительно ухудшилось. Он… больше не может спать.» — докладывает Чонхо. Никто ничего не говорит. Юнхо делает шаг. Шаг. Шаг. Чудовище Минги бросается о стекло, разбивая себе нос. Он бьётся о стенки, гложет свои пальцы, рвёт на себе волосы, мешая ужасное месиво из чешуи и крови. Юнхо прижимает руку к стеклу. Русал ненадолго успокаивается. — У него приступ. Подождём немного и… — Нет. Юнхо, мы не можем ждать… — Хва стоически сдерживает рвущийся наружу всхлип. — А что, если это последний?… Что, если… больше не будет никаких перерывов?… Юнхо, пожалуйста, я прошу тебя не как принц… как его брат. — Он сжимает плечо Чона, морская вода смывает их общие слёзы. — Х-хорошо. — Он сжимает зубы, потому что знает, что не такой сильный, как эти парни. Он не сможет сдержаться. Вытирает мокрые щёки, последний раз кидая взгляд на кулон в руках, и опускается в клетку. Вечер незаметно накрывает прибрежный посёлок. Юнхо просыпается от щелчка входной двери, раздвигающихся створок где-то на первом этаже. «Мама вернулась». Он поднимает голову. Понимает, что заснул, прижимаясь щекой к влажной ладони Минги, и долгие пару минут не может — не хочет — отрывать от него взгляд. Русал мирно сопит, иногда тихо хрюкая во сне. Он спит, он не бредит, он спит… Юнхо прижимается губами ко лбу, проверяя, есть ли температура. «Разве что небольшая». Улыбается, мельком осматривая все доступные участки тела — раны будут долго зарастать, но отсутствие кровавых чешуек, нормальные, человеческие зубки во рту, почти ровное дыхание, поджатые пальчики на ногах, — им ещё долго предстоит учиться ими пользоваться, но сейчас не об этом — и ровные сгибы на суставах, как будто и не было никаких разрывающих кожу шипов, которые так сильно разрезали бедро Юнхо, что пришлось накладывать повязку из водорослей («сомнительная идея», — думает Чон, но порез действительно не болит, так что…). Его мальчику лучше. И это теплит надежду в его сердце, как солнечные лучики молодые ростки, набирающие силы для долгой жизни. Пока зима не наступит. — Юнхо?… — раздаётся обеспокоенный мамин голос. «Чёрт, объясняться всё-таки придётся.» Чон медленно кивает маме, вставая с пола, скрепя сердцем отпуская чужую ладошку, и выходит в коридор. — Мам, нам нужно поговорить. — Он мысленно говорит речь, стараясь избежать слов «хвост, русал, атлантида» и «у меня теперь есть парень» в первые секунды, но стоит им сесть за кухонный стол, выдаёт: — Я сбежал с работы, влюбился в заражённого русала, чуть не утонул три раза и теперь Минги живёт с нами. — И замолкает, как будто только что не обеспечил матери головную боль на следующ… всю жизнь. Они долго разговаривают обо всём, что произошло, и Юнхо кажется, что он никогда не был счастливее в своей жизни, ведь его мама — главный скептик его работы — сказала: — Если этот человек действительно тебе важен, то и для меня он станет таковым, сынок. И Чон снова не выдерживает, роняя слёзы прямо в чай, пока мама не прижимает его к себе в тёплые объятия, позволяя выплакать весь стресс за эти несколько дней, когда ему нужно было быть таким сильным для других, и вот сейчас он наконец-то может чуть отпустить вожжи и расслабиться. Кажется, всё оказалось не так страшно, как он думал… Он чувствует, что всё хорошо, пока на втором этаже вдруг не раздаётся грохот, как будто там по меньшей мере случилось локальное землетрясение, и срывается по лестнице, опрокидывая стул, ведь Минги, Минги Минги… — Минги! Господи, ты в порядке, хей? — Он находит русала валяющимся мордой в пол, сразу же накручивая себя, что это всё вирус и… — Это что такое. — ледяным голосом говорит Минги, тыча на свои ноги, когда Юнхо аккуратно перекладывает его к себе на колени, потирая ушибленный нос. — Ах… это… ну… ножки?… — Если я умер, то какого хрена ты со своими дурацкими ногами делаешь в моём раю, а?… — устало вздыхает он, на пробу щипая себя за ноги, а потом… делает ими какие-то странные движения. — И как этим плавать?… — Ах, Минги. Ты не умер, это… — он кусает губу. А вот как объяснить всё самому русалу, они что-то не подумали… — Скажи, ты… совсем ничего не помнишь? — Чон мягко, почти невесомо берёт его за подбородок, поворачивая лицом к себе, искренне стараясь не тонуть в сотый-тысячный-миллиардный раз в этих чайных глазах. Минги долго смотрит, разглядывает его лицо, поднимает руку и… проводит сморщенными подушечками пальцев по скуле напротив. — Я… — прокашливается. — Мне казалось, что это всё сон… — И выглядит таким ранимым, что Юнхо сжимает руки на его талии крепче, прижимая к своей груди, и утыкается носом в чуть влажную макушку, вдыхая морской запах. — Это… реальность? Ты… — Чон слышит, как русал сжимает в руке кулончик. — Я. — Ты… — Да. — Юнхо… — шёпотом. — Я, кажется, люблю тебя. Им ещё много чего предстоит узнать друг о друге, учась жить в этом новом для них обоих мире, полном странных неожиданностей, но сейчас это совершенно, абсолютно не имеет значение. Сейчас, когда пухлые персиковые губы сминаются под нежным, но ощутимым напором других, тонких и сухих, искусанных в переживаниях, ничего вокруг не имеет значения. Только движение их сердец, жар сплетённых рук, прижатых друг к другу тел, влажность дрожащих ресниц и тихий, совсем не слышимый для человека скрип соединяющихся частей разбитого когда-то кораллового сердца. Ведь ему больше никогда не придётся обрекать наивных в своей доброте русалок на смерть. Потому что даже самые маленькие осколки соберутся воедино под действием чистой и искренней любви одного учёного и его прекрасного принца с коралловым хвостом. Его коралловой ундины.