Глава 6

Сонхва весь день не находит себе места. Даже крабы-разведчики не приносили особо никаких интересных новостей о самочувствии его брата за весь день. Гигант-осьминог и парочка угрей-змеевиков ещё вчера ночью быстро разобрались с охраной, держащей его в странном прозрачном, но твёрдом кубе с жидкостью внутри, и пригнали его поближе к Атлантиде. — Ваше мокрейшество, я уверен, что с ним всё хорошо! Вы же обещали, что доверитесь Чон Уёну и его косяку. Если он, доктор, говорит, что всё в порядке, и Минги просто спит, то так тому и быть. Десяток гранёного жемчуга, сверкающего ярче бриллиантов, рассыпается по красно-коралловому полу, расплываясь по всей спальне. — И что, значит, мне просто сидеть здесь, пока мой брат на грани жизни и…! И всё?! — Хва чувствует, как истерика подступает к голове, застревая где-то в горле, кладёт руку на кадык, начиная его поглаживать. Вездесущие петушки тут же начинают суетиться, массируя виски своему принцу. — Я не могу… не могу, Минги, просто не могу… — Он устало падает на кровать, снимая с головы корону и сжимая её в руке, поглаживая подушечками больших пальцев отколотый зубик — когда Минги неудачно закинул в неё своего помощника-краба, как в кольцо, а потом пытался сделать вид, что ничего не произошло с этой родовой короной, более трёх тысяч лет прожившей без единой царапины на голове их предков. Хва улыбается. Брат всегда был рыбой фугу в плавнике, но сейчас… сейчас Сонхва действительно скучает по нему. Хочет доплыть сам лично до этой чёртовой лодки, выйти на поверхность и дотронуться до того сказочного твёрдого воздуха, разделяющего их жизни. Он смахивает перламутровую слезу с розовой щёчки, украшенной тонким нежным слоем красной краски, чтобы быть милее. Или «как зад морской звезды», как любил говорить Ги. — Ваше мокрейшество… — растекается в сочувствии вся прислуга, тут же начиная поправлять макияж и причёску наследного принца. — Чхве Сан доложил недавно, что они, кажется, нашли причину так называемого «бешенства», и сейчас работают над тем, как это прекратить. Знаете, что это значит? — Что ничего не получится. — Двери распахиваются, и в комнату вплывает Уён. Сонхва подпрыгивает с кровати одним резким движением плавника, отбрасывая волной всех своих маленьких друзей. — Мне жаль, наследный принц. — Уён до боли сводит брови, вытирая собственную слезу. — Но мы ничего не можем сделать, к моему глубокому сожалению. — Ч-что ты такое говоришь, доктор?! Я возложил на тебя такую ответственность, и ты…! И вы!… — Сонхва начинает задыхаться, не видя ни капли намёка лжи на лице подданного. — К-как?… Почему… — Он опускается на коралловый пол, зарываясь лицом в ладонях, начиная громко и мучительно рыдать. — Мы перепробовали всё, что только можно, но этот вирус… он не просто формируется в ране или на кожном покрове, он обрастает слизью каждый эритроцит в крови, каждое клеточное ядро, цепляясь за то, что у нас, морских жителей, нет такой клеточной стенки, как у человека, и этот вирус создаёт свои стенки — мерзкие желейные массы, которые нарушают все связи в организме и… приводят к… тем самым мутациям. Глазные яблоки наиболее подвержены этому, именно поэтому первый симптом — побеление, а потом и образование гнойного слоя… Уён обнимает принца, позволяя тому уронить голову себе на плечо. — Мне очень жаль, мой принц… Мы можем защитить тех, кому ещё можно помочь. Но… — Нет-нет-нет-не… — как в бреду начинает шептать Пак, качаясь из стороны в сторону. — Так не может быть, Уён, просто не может быть, мой брат, он… — Ему просто не повезло… он просто был не в то время не в том месте. Я думаю… я думаю, что он хотел сорвать эти «цветы» для тебя. — тихо говорит Уён, сдерживая слёзы, как может. — Те… с розовой серединкой. Это же твои любимые, да? И Хва снова срывается на истошный плач, прижимая к сердцу корону Минги, до крови впивающуюся ему в грудь. Он кричит и умоляет, пытается вырваться из объятий Уёна, чтобы пойти и… потому что знает, что не сможет. Его семья была для него всем. И сейчас, теряя своё главное сокровище, теплящее сердце — младшего брата, Сонхва просто не знает, ради чего теперь жить. Для кого теперь создавать идеальное подводное царство, если его брат больше не с ним? Если… — Он… он уже… как долго?… Когда?… — в бреду хрипит принц. — Мы не знаем. Сегодня у него уже в два раза больше кровяных чешуек. И глаза начинают мутнеть… Обессоленная вода, где его держали люди, замедляет этот процесс, но… я думаю, что он и сам уже всё понял. Мне очень жаль, Сонхва, но тебе пора с ним попрощаться. Уён говорит это не принцу. Он говорит это своему другу, с которым они наперегонки ловили креветок, крутили косы из ламинарий, вплетая туда жемчуга и ракушки, плели себе юбки из маленьких осьминожек, обиженно плюющихся в них чернилами потом, ели рачков на скорость и мечтали о том, чтобы однажды поплавать и по небу тоже, лёжа на спине ночами, забывая о том, что у каждого есть свои обязанности, и что Сонхва никогда не позволит поплыть к этим звёздам, потому что корона слишком тяжёлая, вот почему. Они с трудом всплывают с пола, Уён помогает поправить все украшения и вуали, поудобнее вплести отколотую Минги в густые чёрные волосы и подаёт руку. Потому что знает, как не любит Хва справляться с болью в одиночку. Как не может он этого сделать, такой нуждающийся в том, чтобы любить кого-то, дарить всё своё тепло и заботу и, может быть, если не трудно, быть любимым в ответ. Под бдительной охраной четырёх аурелий, они всплывают на поверхность, разрушая идентичное зеркало звёздного неба. Прямо перед ними, поддерживаемый на плаву на спинах двух мощных касаток — куб. Сонхва тяжело сглатывает. Даже за сотню волн он узнаёт этот хвост. Эти ажурные плавники, которые столько раз помогал ему чистить от заноз и чернил; эти яркие волосы, увидев которые при его рождении, отец испугался так сильно, что сразу же отплыл с малышом к главной лекарше глубоких тихих вод. — Минги… — шепчет принц, сглатывая скопившуюся сухость во рту, но по-прежнему хрипя. В кубе нет движения. — М-Минки?… Брат-тик… — Сонхва чувствует, как дрожит так, что даже тёплая рука Уёна в собственной ладони не помогает. Они садятся на спину другой касатки, которая поднимает их так, чтобы можно было заглянуть в куб. И почему-то Сонхва сразу об этом жалеет. Он никогда не думал, что прощаться будет так больно даже не потому что им больше никогда не свидеться, а потому что… Минги страдает. Его лицо расчесано в кровь; укусы на пальцах говорят о том, что он… уже начал себя глодать; а мутные глаза, совсем не пропускающие ту искринку счастья и радости, которую всегда держал в себе братик, что бы ни произошло. Хва закрывает рот рукой, но даже так громкий вскрик вырывается из его рта. Он хочет перегнуться через стенку и запрыгнуть в этот куб, чтобы обнять, чтобы погладить, утешить бедовую красную голову, но Уён держит его так крепко, как только может. — О святые волны, я прошу, пощадите, пощадите моего брата, что же он вам такого сделал, о, воды… прошу… — Он кричит, пытаясь протянуть руку, чтобы провести по мягким волосам в последний раз, но ему не дают, не дают даже оставить нежный поцелуй на вспаренном лбу, вложить в него всю любовь и, если можно, отдать свою жизнь взамен его. Всё, что ему дозволено — это ронять горькие пересолёные слёзы на чужие щёки, не в силах даже стереть уже там имеющиеся, и… Уён оглядывается по сторонам. Шторм начинается. Дело плохо — принц океана умирает в душе, а это — смерть для всего живого, для всего, чему он отдал кусочек своей души. — Нам пора, хён… — НЕТ! Я никуда не уйду! — Хва резко бьёт Уёна по руке, когда тот пытается утянуть его под воду. — Я умру здесь. Пусть солнце сожжёт меня, пусть ветер развеет мой прах, но я не сойду с места, пока мой брат, мой драгоценный младший брат дышит со мной одним воздухом! — Он кричит всё сильнее, в тон грому, разверзающему небеса, в тон волнам, бьющимся друг о друга с бешеной скоростью. Это уже не шторм. Это настоящий конец. Сквозь грозовые раскаты Уён вдруг слышит знакомый голос. — Сан?! — Он смотрит вниз, где мелькает голова друга, накрываемая волнами. Уён делает усилие и толкает Сонхва вниз, в воду, прыгая следом за ним, подальше от проклятого куба. Сонхва кричит и сопротивляется, так что им приходится держать измученное рыданиями тело вдвоём. — Сан, что ты здесь делаешь?! — шипит Уён, получая ногтями по щеке. — Это Юнхо! Он сказал, что… что знает, как спасти Минги! — выдыхает Сан. Сонхва резко оборачивается к нему, хватая за плечи и с силой тряся. — Кто?! Кто сказал?! Что нужно делать? ГОВОРИ, ЧХВЕ! — рычит он подобно акуле, даже не пытаясь скрыть свои эмоции. — Юнхо, тот человек, что был вместе с нами! Он позвал меня через ракушку-связушку, которую ты, Ёни, дал ему, кричал что-то про то, что придумал что-то, что могло бы спасти Минги! И я отнёс его во дворец, а вас там нет, ну я и… Одним мощным ударом хвоста о воду, Хва срывается с места, устраивая после себя настоящий водоворот, в пару минут оказываясь в городе, ища глазами этого человека.

***

— …вот так вот происходит клеточное деление. — завершает свой монолог Чон. Хва злобно щурится, натурально рыча на учёного. — Я потратил пять минут и девятнадцать секунд, чтобы выслушать то, что может помочь моему брату, или просто занимательную лекцию? — В-вы не поняли? Ах… В общем… я хотел сказать, что если у клеток Минги появятся собственные клеточные стенки, то внутренние аппараты выведут слизь как какой-нибудь жировой материал, и тогда процесс, чисто теоретически, должен пойти в обратную сторону, теперь понятно? — горящими глазами кивает Юнхо. — И… как же нам построить эти стенки? — Дело в том, что Уён убежал из лаборатории слишком рано. Его кровь, что мы исследовали, была взята всего через пару минут после трансформации, когда ещё не успела перестроиться из клетки рыбы в клетку человека. Но потом, когда я сидел там один, я увидел, как его кровь начала поглощать эту слизь! И буквально через пару десятков минут от неё не осталось и следа, а эритроциты вернули свои здоровые характеристики! — То есть… нет, Юнхо, только не говори, что… — Да, если Минги станет человеком, то клетки сами начнут бороться с вирусом. И… вуаля! Он здоров! — Юнхо устало, но довольно, кидает жемчужину, которую всё время лекции крутил между пальцами, на стол. «Я, стало быть, гений…?» — Ты что, идиот, ногастый? Как он по-твоему должен человеком стать, а?! — Уён хлопает себя руками по лицу. Казалось бы, разгадка уже так близко, но… всё опять разрушилось, опять пустой след… — А что… никак нельзя типа?… — Чувствуя, как его пазл медленно, но верно, съезжает на край стола, готовый рухнуть на пол, Юнхо подскакивает с места, внимательно всматриваясь в лицо каждого русала. — Да не может такого быть, разве это… — Вообще-то есть способ… — шепчет Хва, гладя рукой корону. — Дело только в том, что… я не уверен в том, как это работает… то есть… я помню, — он закручивает хвост себе на колени, пока три (четыре) пары удивлённых глаз пялятся на него, — я помню, как матушка рассказывала мне истории… как помогла отцу Уёна выйти на сушу, чтобы создать любовь с какой-то человеческой ундиной. Вот только… — он с грустью смотрит на Уёна. — Он не вернулся. Говорят, что… тот кулон в форме разбитого волной сердца из древнего коралла, какой не растёт уже много столетий на нашем дне, был заколдованным или проклятым… По легенде первая русалка, увидевшая человеческого мужчину, влюбилась в него так сильно, что положила в этот кулон часть своего сердца и отдала возлюбленному. А он сказал, что пока она не отрастит себе ноги, он не примет её на свою шхуну. Она так сильно была влюблена, что силой искреннего желания создала себе ноги из нежных раковин сотни лучших жемчугов. А он… бросил её. Тогда она прыгнула в воду и разбилась о волны, как и её сердце, запечатанное в кулоне. Тогда он затонул, но пару поколений назад наша родственница нашла его и сделала частью приданого — семейным сокровищем. Долгие годы его хранили под десятками замков, думая, что оно проклято. А наша мама… ха-ха-хах… она выкрала его, чтобы отдать своему другу сердечному — Чон Мингю, твоему отцу, Уён. — Все сидели с широко открытыми ртами. — Кулон дал ему ноги. Вот только и его ундины любовь искренней не оказалась. И он так же сгинул среди волн. Мне жаль, Ёни. — Хва крепко сжимает плечо друга. Тот отмахивается, тяжело сглатывая. Новость о печальной любви его родителей никогда не представала перед ним… вот так точно и ярко. — Когда мама рассказывала мне эту историю, то сказала одну важную вещь — кулон не проклят, если любовь того, ради кого ты отдаёшь подаренный тебе жизнью хвост, чиста. — То есть… если кто-то с суши влюбится в нашего Минги, то… — Уён задумчиво крутится в воде. — Ну, типа того… — Сан пожимает плечами. — Только вот нам этот кулон никак не поможет, получается. Минги красавец, конечно, но чтобы в человека втюриться… вон Чонхо к нему давно плавники катит. — Он подпирает щёку рукой с тяжёлым грустным вздохом, выпуская пузырьки из носа. — Где он. Все уставились на Юнхо, крепко сжимающего свои руки под столом. — Отдайте кулон мне.