Трискелион

      Человек стоит посреди лесной дороги, погруженной в ясное тяжелое солнце, которое, казалось, держится не в небе, а на поверхности земли. Эта дорога, петляя сквозь деревья, заворачивает направо, как будто пряча что-то за своим изгибом — не столько поворот, сколько мягкий изгиб пространства, уводящего взгляд в сторону. В этом теплом сухом воздухе вдруг с нечеловеческой легкостью и тишиной проносится мимо человека обнаженная молодая девушка — шаги ее не были бегом, они были стремлением выйти за пределы дороги, как если бы тело ее не касалось земли. Она исчезла прежде, чем человек понял, что что-то произошло.       Следующий образ возник не как продолжение, но как новый лист той же бумаги: человек снова стоял на дороге, почти идентичной предыдущей, с теми же деревьями, тем же светом, тем же поворотом направо. Теперь по ней, с тем же безмолвием, проносится обнаженная женщина средних лет. В ней уже нет той невесомости — она бежала как будто изнутри себя, и ее шаги звучали как звучат обычно удары времени. Она тоже исчезла, не оставив после себя ни звука, ни запаха, ни ветра.       Третья сцена — в ней лес будто сгустился, и листья сделались темнее. На той же дороге, все с тем же поворотом направо, сквозь воздух проносится старая женщина с седыми волосами, вся в дряблой пятнистой коже, как высохшая кора. Она неслась с открытым ртом, а в ее улыбке не было ни угрозы, ни зубов, ни тепла — только какая-то голая сияющая искренность, как у существа, которое больше нет необходимости понимать. Она исчезла, но исчезла не в лесу, а в самой дороге, как если бы ее впитала тень.       Время вокруг Человека то перестает быть, то появляется снова, прямо над затуманенной головой, — оно скользит, царапает и путает волосы. Человек идет дальше, и путь вдруг сворачивает вниз, и в этот момент то ли острота какого-то неизвестного ощущения, то ли свой собственный сиплый вздох заставляет Человека осознать себя в пространстве и оглядеться. Рядом теперь оказывается пригорок, откуда дорога спускается дальше, разделяя пространство на несколько слоев. Слева тянется густая кустовая изгородь, впереди, внизу, лежат три больших камня, светлых, тяжелых, будто вытолкнутых из недр земляной стены, которая высится от Человека по правую руку. В ней нет ни трещин, ни растительности, ни структуры — только трехметровая вертикаль, как если бы это было глухим растворением.       За изгородью, чуть в стороне, Человеком замечается массивное дерево — кажется, это Дуб. Крона его неподвижна, как застывшая мысль о Доме, а под ней, на белом хлопковом покрывале, сидят трое. Человек не слышит их голосов, но знает их присутствие, как знают тишину за дверью квартиры умершего человека. На покрывале, среди зеленой травы и ярких редких цветов сидели Рупор Плоти, Скрежет по стеклу Памяти и она — старая знакомая, чье лицо человек не видит, но знает, как знают сны, в которых кто-то возвращается без причин.       Лицо Скрежета по стеклу Памяти было направлено прямо к Человеку, и Человек, подойдя ближе, останавливается и произносит:       — Тебя я помню.       Слова эти не есть приветствие, не обвинение — скорее, фиксация, как будто Человек констатирует структуру, которая еще держится.       Скрежет не отвечает, и в тишине, которая за этим следует, Человек просыпается, унося с собой чувство, что каждое из лиц в этом сне не исчезло, а было записано в чем-то глубже, чем память.