Изоляционист

      Человек этот звался Изоляционистом. Имя его не имело никакого значения, это существо нельзя было отнести к какой-то конкретной категории, году или биографической шкале, потому что Человек этот завис где-то между двумя циклами, как Вьюн обычно застревает между несущим и рефлекторным ребром, оно продолжало существовать в каждом из них с равным уровнем вины.       Парадоксально, но человеком Человек не был, хотя и полноценным Нелюдем назвать его было бы нельзя. Он притворялся формой, удерживая остаток, который уже не принадлежал телу. Двадцать с лишним лет Человек проживал чужую траекторию, избегая прямой речи, внешнего давления и любого понятия морали.       И хотя нельзя сказать, что Человеком отрицалась мораль, как категорию мысли он ее фиксировал.       — Я уже убедился, — говорил он, спаивая остатки структурной платы, — Что в этом теле можно попробовать все.       — Попробуй не быть мудаком хотя бы один день. Отвечающий Человек тоже человеком не был, но отлично попадал под категорию Нелюдей. Конкретно это — был из прошлого времени, но из ближнего регистра. Этот Нелюдь все еще верил, что с Изоляционистом можно разговаривать. Казалось, что те слова еще что-то значили.       — Ты все потеряешь.       — Глядя на тебя, я теряю только аппетит и рассудок. Осталось только руки пережечь.       Они жили в плоскости, где время не фиксировалось. Каждый год происходил одновременно с предыдущим и следующим, каждый шаг был замахом ноги и следом от нее.       Сторонние жертвы не имели веса, никто из них не мог посчитать их, потому что считать можно только то, что не есть твоя вина. А эта вина была его — точно кого-то из них.             Проблемы в этом не было, это просто движущийся остаток, не сбалансированный и никем не объясненный. Все, кого они потеряли, были ими заменены.       Между тем, вся эта пертурбация в жизни компенсировала работу — в ней все шло ровно и по плану, никаких стычек. А это, в свою очередь, привело и Человека, и Нелюдя к изоляции и одиночеству. Они, возможно, утратили чувство собственного самосознания и стали связаны с неизвестной им самим системой, сами стали системой, но тем не менее, эта история есть что-то непомерно противоречивое. Конфликт гениальности и аморальности, на котором выстраивалась эта работа двадцать с лишним лет, разгоняет и хлестко впечатывает в стену правды и здравого смысла.       И Человек, прямо на пару с Нелюдем, разбивается. Два существа, бывшие впечатанными в эту стену, перестают вдруг выбирать между интеллектом и эмоциями, жертвой и работой, четвертым и шестым ребром.       Больше некому и нечего выбирать.