Люди

      Бледный человек с длинными волосами в черной одежде стоит и ждет между деревьями. Он стоит там так, будто стоит там всегда — как камень, как манекен, или как что-то, что не замечает перемены дня или ночи. Стоило узнать о нем — он тут же узнает о вас. Его одноглазый взгляд цепляет сразу за ребра, и тянет, — тянет туда, где лес упирается в мутное балтийское море, где волны в это время тяжелые и похожи на пролитую кровь.       Он встречает там, в глухой полосе прибрежного леса, в тени, которая пахнет водорослями и сырой землей. Когда он ломает первое ребро, это похоже на хруст старой доски в пустом доме. Когда он вырывает из брюха первый заворот кишок, это напоминает вырывание влажного кровавого корня из гнилой земли. С того момента кровавый след и белые костяные крошки тянутся за сим всегда — даже тогда, когда оно пыталось идти.

***

      Двое длинноволосых зеленоглазых мужчин встретились в затхлом коридоре, стены которого были покрыты черно-зеленой плесенью. Света там нет — только влажный осязаемый запах. Женщина с седым виском подходит к столу и требует папку со своими воспоминаниями. Бывший по какой-то неясной причине ответственный за это место, один из мужчин глянул на другого и вдруг сорвался с места, исчезая в плесени коридоров. Женщина остается стоять у стола, на котором вместо папки с воспоминаниями лежит подписанное свидетельство о ее смерти.       Человек с белыми волосами вскрикнул, его возмущение набатом отгрохотало стены, но растворилось в глухоте. Кудрявый, что стоял все это время чуть позади справа, очень громко и надрывно рассмеялся — смех был сухой, ломкий, как рассыпавшееся стеклянное крошево.       Высокая женщина, стоявшая слева, говорит, что не хватает еще двух, выдергивая ящик и находя в столе нужную папку. Когда она протянула ее женщине с белым виском, — рядом оказался человек, что какое-то время до этого ждал между деревьев. Это была богомерзкая мешанина лиц тех двух, и тогда он с хрустом сжал женщине плечо, и в этой ладони был и вес камня, и холод мрамора, и усталость воды. Его пальцы скользнули вниз, и каждое ребро, поддаваясь под его давлением, ломалось — с влажным и почти, казалось, интимным хрустом. Не успела папка удариться об пол, как все листки из нее поползли по полу.       Когда человек разрывал ей живот, отданные потроха вылились в тот же коридор, где когда-то звучал смех, и где теперь только воняет жженой кожей и смертью и плесенью.       И никто из них, — ни женщина с белым виском, ни мужчина с белыми волосами, ни кудрявый, ни зеленоглазый, ни женщина со свидетельством, как оказалось, людьми никогда и не были.