Валтасаров Пир III, Епитимья

      — Ты не понимаешь, и никто из вас не понимает. Я не выбирал этого тела, я в нем не жил, я в нем оказался, как желтая печень, которую выбросили на асфальт. Я его даже не чувствую, — оно отвратительное, липкое, чужое, как ком мокрых тряпок, которые мне в рот запихали. Оно шевелится само по себе, пульсирует, издает какие-то звуки, течет… Это тело — это не я, это ошибка. Оно гниет даже тогда, когда я дышу.       — Оно дано тебе не просто так. Твое испытание в том, чтобы его полюбить.       — Я не имею никакого представления о том, как можно полюбить то, что кишит внутри тебя, как мусорный бак с опарышами. Я смотрю на остатки своих рук, на пальцы, на кожу, — мне хочется сорвать ее прямо до мяса, до костей, до ничего, чтобы остаться в конце концов просто мыслью, просто контуром, просто пустым местом, в которой этой мерзкой материальной дряни не будет.       — В этом и вес.       — Какой в этом весе вес? Ты когда-нибудь чувствовал вес? Вес человека как мешка. Одним днем кто-то — я уже совершенно не помню, кто — попросил перенести пятидесятикилограммовый мешок и вывалить содержимое в огромный строительный таз. И то ли ощущение человеческого веса, то ли ненависть к собственному червивому ливеру заставило меня до дрожи в ногах удовлетвориться ощущением того, как заточенный тесак с треском входил в холщовую ткань мешка, с визгом разрывая его, и как влажное его содержимое с хлюпаньем полилось в таз. На секунду мне привиделось, как я похожим манером вспарываю брюхо себе же, и не для того, чтобы умереть, а чтобы избавить себя от этого веса, от этого бестолкового мешка, от этой физиологической тюрьмы, в которой мне велено «жить» теперь. Мне больно. У меня болят ноги, они не держат меня больше. Я терпеть их не могу. С самого детства этот хлам не работает, его собрали будто из чужих костей и забыли смазать. Всегда мне приходилось хромать — кто-нибудь это замечал? Когда мне приходилось спрашивать, почему все так и за что мне это, что мне отвечали? Что раз уж я хожу, то все нормально. Было ли хоть что-то нормально? Нет, не было, никогда и ни разу. Я всю жизнь только и делаю, что о боли думаю. Нравится мне это, как считаешь? Каждый день под болезненные хрипы и стоны на себе столько килограмм на своих двоих таскать. Пока кто-то жизнь свою строит, я пытаюсь строить способ об этом всем забыть. И мне мерзко, в конце концов, ты понимаешь, — мне страшно, мне отвратительно. Внутри меня будто началось разложение, а все, что я могу с этим сделать — не дать этому просочиться наружу. Я продолжаю носить себя, как урну с прахом, но теперь так, будто за ней никто не пришел. И, ты знаешь, когда я молчу, когда я якобы «собран», когда у меня якобы «выдержка» — это не сила. Это навязчивая идея, что если я хоть немного приоткрою рот, меня вывернет наружу, и все вы увидите, что во мне уже нет ни центра, ни имени, ни лица или лицо это вообще чужое. Я все еще держусь, но это только потому, что все остальное уже утекло. Эту тушу уже давно надо было сдать на переработку, я остаюсь в нем только потому, что больше ничего мне не остается. Не остается ни голоса, ни покоя, ничего. Вот — только этот кожаный мешок, полный вонючего ливера.       Я остаюсь здесь, но я больше не хочу быть, потому что «быть» — все еще значит быть в теле.