Холод и жар

Противная тянущая боль. Сознание возвращается урывками. Я больше не в воде, это понять нетрудно – я могу дышать и под пальцами что-то мягкое и тёплое. Очень тёплое. — Г-г-глу-п-по, — губы слушаются плохо. Это что, мои зубы так громко стучат? — Предельно глупо, да. Я бы сказал, на грани безумия. В одиночку на снегоходе? Ты совсем из ума выжила? – Лауритцен говорит тихо, но в интонации легко различить раздражение вперемешку с облегчением. Я прижимаюсь спиной к его груди. Это осознание тоже приходит не сразу. Только когда низкий голос мягко резонирует. Моя голова удобно покоится в ложбинке между ключицей и плечом. Я дëргаюсь непроизвольно, от неожиданности, но противная боль тут же разливается по телу. — Ты зачем такое учудила? — С-с-слить-ся с… — С чем? С замёрзшей во льду рыбой? Поздравляю, почти удалось. И постарайся не шевелиться. — П-почему? — я и сама не хочу, и понимаю, о чём он. Но вся ситуация настолько дикая, что страшно остаться с ним один на один. В тишине. — Больно будет. — Откуда вы… т-ты знаешь? — голову я всё-таки поднимаю, и тут же об этом жалею. Зелёные глаза старшего полицейского ассистента пронизывают не хуже никак не отпускающего холода. Он не отвечает, пугающая тишина всё-таки повисает в совершенно незнакомой комнате. – Почему ты з-здесь? — Когда мы вернулись с завода по переработке креветок, встретили констебля в панике оттого, что ты ещё не вернулась, — он ненадолго замолкает, будто что-то обдумывая. – Я… успел поволноваться, прежде чем нам сообщили по рации, что тебя нашли и отнесли в безопасное место. Тебя спас местный, мы сейчас у него дома. Голова тяжёлая, словно набитая мокрой ватой. Мысли ворочаются медленно, а ощущения докатывают до мозга словно с опозданием. Я совершенно не помню, как меня спасли. Помню только, что это был кто-то большой. — Л-л-ладно. Но почему мы в… п-постели? Без одежды. Его тело напрягается. Я понимаю, что под пальцами моей правой руки, вероятно, его колено, а руки Лауритцена обвиты вокруг талии. — Тебя нужно было срочно согреть. Куно сказал, что лучший способ – это крепко обнять, — голос до обидного отрешённый. — К-куно? — Тот местный, что тебя спас. Я осторожно сжимаю кулаки. Кончики пальцев ещё покалывает, и я не сразу понимаю, что держу за совершенно голую коленку своего… коллегу. Он сглатывает, прочищает горло. — Ты уже меньше дрожишь, чем полчаса назад. Как себя чувствуешь? «Сколько мы так лежим? Боги, как это произошло?» — панически проносится в голове. — Не з-знаю, — честно признаюсь. – Пока не п-пон-няла. Мне х-холодно. Раз уж мы уже оказались в такой ситуации, терять, наверно, уже нечего. Поэтому задаю не дающий покоя вопрос: — А п-почем-му ты? Ну, в см-мысле… — Я понял, — он чуть слышно выдыхает. Видимо, этот вопрос был очевиден не только мне. – Сафаа мусульманка. Да, она была готова сразу тебе помогать, но я настоял на том, что в этом нет необходимости, — продуманность его действий даже немного шокирует. – Даже за закрытой дверью, находиться в доме с двоими мужчинами, без одежды будет ей очень неудобно. Или ты хотела бы, чтобы на моём месте оказался тот «большой мужчина»? – Он криво улыбается, глядя на меня сверху вниз. Я предпочитаю промолчать. Пока совершенно нет сил ни бороться с провокациями, ни поддаваться на них. — Тебе некомфортно? Мне уйти? — Н-нет, — отвечаю излишне поспешно. – Останься, п-пожалуйста. Х-холодно. Он осторожно размыкает руки и плотнее укутывает меня одеялом. Я медленно разгибаю ноги и издаю непроизвольный стон. Волна тупого онемения разливается вверх от ступней к бёдрам. Моим бёдрам, зажатым меду его. Постепенно возвращается чувствительность, но вместе с тем в голове всё ещё туман. Поэтому мало отдавая себе отчёт в том, что говорю, произношу первое, что приходит в голову: — У тебя горячее тело. — Что, прости? – Лауритцен вскидывает брови. — Т-тёплое. Очень тёплое. Можешь, п-пожалуйста, меня снова об-бнять? Моей талии опять касаются ладони, медленно перетекая на живот. Я стараюсь концентрироваться на этих ощущениях, но такой коктейль из боли, жара и приятных мурашек мне ранее испытывать не приходилось, поэтому и без того перегруженный разум сдаётся. Я проваливаюсь в молочную дымку и несколько блаженных минут (или часов?) качаюсь на ней, как на волнах. В себя прихожу оттого, что меня тормошат. — Нима, эй. Я не уверен, что тебе сейчас можно засыпать. Я спрошу у Куно, ладно? — Нет, не надо, – язык ворочается лучше, я могу говорить не заикаясь. – Я не буду спать, — добавляю очень тихо, — останься. Он молча съезжает ниже по подушке, устраивая меня удобнее. — Ну, тогда нам придётся разговаривать, — Мадс вытягивает руку из-под одеяла, что-то нащупывая на тумбе рядом. Телефон. Чёрт, мне бы мой тоже не помешал. Быстро печатает что-то, тихонько чертыхаясь. Даже ему, с его широкими ладонями, неудобно писать и держать телефон одной рукой. Ладони. Они уже не кажутся такими горячими. Кожа на животе превратилась в одно сплошное нервное окончание, поэтому лежащая на мне левая рука представляется невероятно большой. И пальцы, такие длинные, касаются резинки трусов. Я осторожно оттягиваю одеяло от подбородка и заглядываю вниз. Не знаю, зачем. Понимаю же, что у Луритцена совершенно обычные руки. Если он и замечает, не придаёт значения моему странному манёвру. Я возвращаю одеяло на место и с досадой осознаю, что в коктейле странных ощущений всё-таки осталась одна до огорчения противная нота – мокрое бельё липнет к телу. Нет, оно уже не холодное, но высохнуть явно не успело. Бретелька бюстгальтера сползает с плеча, словно спохватившись. Я раздражённо возвращаю её обратно. Вот это Лауритцен уже замечает. — Что случилось? — Да ничего, не бери в голову, — вместе с ясностью рассудка приходит и осознание ситуации, в которой я оказалась. – Боги, какая глупость… Вот уж не думала, что поездка на снегоходе может закончиться так. Лауритцен тихо смеётся, щекоча моё ухо дыханием. — А я говорил, что ты слишком самонадеянная. — Нет, не говорил, — ворчу, стараясь хоть немного оттянуть от груди противную ткань. И сделать это так, чтобы Мадс не заметил. – Ты мне разное говорил, но про самонадеянность ничего не было. — А ты помнишь всё, что я тебе говорил? — Поворачиваю голову, чтобы недовольно взглянуть на нахала. – Тебе неудобно? — Что? Почему ты так думаешь? — Ты возишься, — это что, укор в его голосе? Я вздыхаю. Ну, конечно, стану я рассказывать о своём мокром лифчике раздетому старшему офицеру, на котором лежу. В чужой постели. Боги знают, сколько времени… Я начинаю негромко хихикать, и тут же об этом сожалею. Лёгкие режет от глубокого вдоха. Но теперь смеяться хочется ещё сильнее. — Ты чего? — Мадс прикладывает к моему лбу руку. Видимо, решил, что у меня жар и я не в себе. — Какая глупость, — повторяю я, чуть приподнимаясь. Осторожно сажусь на постели, всё ещё посмеиваясь. — Расстегни, пожалуйста. Повисает неловкая пауза. Но Лауритцен быстро соображает и делает то, о чём прошу. — Не щекотно? — Уточняет он, стараясь быть предельно аккуратным. — Я не боюсь щекотки, — с облегчением стаскиваю опостылевший бюстгальтер и, предварительно скомкав, забрасываю куда-то в угол. Опускаюсь обратно на мужскую грудь, теперь уже всей спиной чувствуя, какой он чертовски горячий. Ах, нет, тëплый. Как ни странно, ни тени неловкости я не испытываю. Интересно, может, я и правда не в себе?.. — Серьëзно? В голосе Лауритцена слышу сомнение, и собираюсь обернуться, чтобы не думал о себе лишнего, но вовремя спохватываюсь. Неловко прикрыв грудь, всë-таки ложусь на него чуть боком и отвечаю вопросом на вопрос: — А ты боишься? — О, ещё как. Да ладно, щекотки все боятся. Не пытайся казаться круче, чем ты есть, — он меня откровенно подначивает. По-хорошему, здесь бы мне сделать пару глубоких входов, не смотря на боль, и не играть в эти игры. Но я по-хорошему не всегда умею. И я понимаю, что он делает. Пытается разрядить обстановку и помочь мне не чувствовать себя неловко. Но зря старается — я уже не чувствую. — А я не все, — заявляю почти с вызовом. И он его принимает. — Не имею привычки верить людям на слово. Предпочитаю убеждаться сам. Но не сейчас, иначе будет слишком просто. Я выберу момент, когда ты меньше всего будешь ожидать… ≈≈≈ Просыпаюсь я резко и крайне неприятно. Голова ещё немного ватная, но этого я почти не ощущаю. А вот то, как она болит, чувствую в полной мере. Сафаа как мышка крадётся по комнате, неся в руках поднос. — Прости, не хотела тебя разбудить, — почему-то шепчет она. Здесь спит ещё кто-то, кроме меня? Чёрт возьми, точно. Осторожно ощупываю постель, но никаких мужчин в ней не нахожу. Ни знакомых, ни незнакомых. Интересно, где они все? Выкарабкиваюсь из-под горы одеял, разминая затёкшие конечности. — Ты здесь ни при чём, брось, — я вглядываюсь в темноту за окном. — Который час? — Точно не знаю, часы в другой комнате. Около десяти, — она ставит поднос на тумбу, и я различаю тарелку с супом и чашку чего-то ароматного, испускающего пар. — Утра? — Вечера. Судорожно сглатываю. — Сколько я проспала? — Всю ночь и весь день. Тебе нужно поесть. Давай-ка, — она берёт ложку и аккуратно подносит к моему рту. Чувствовать себя маленьким ребёнком мне давно не приходилось. – Вот так. Не горячо? — Я же не младенец, — слабо улыбаюсь и забираю у неё ложку. Сафаа не возражает, но смотрит на меня со скепсисом. Я быстро понимаю ошибку, но не сдаваться же сейчас. Пальцы словно чужие. Гнутся, цепляются за металлический предмет, но заметно дрожат. С супом расправляюсь всё равно довольно быстро. Оказывается, я ужасно голодная. Сафаа включает бра над головой, и я щурюсь от яркого света. Но он тёплый и глаза быстро привыкают. Покончив с едой, спускаю ноги с края кровати. — Куно сказал, что тебе пока лучше не вставать. Но если хочешь, я могу помочь. И закутайся в плед. В доме тепло, но… — А одеться мне можно? — Закутайся в плед, — настойчивее повторяет напарница, и я вздыхаю. Откидываю одеяло и тянусь за пледом в её руках, но быстро понимаю, что совершенно голая. Нет, совершенно. Юркнув обратно под одеяло зачем-то себя ощупываю. Так и есть, трусов тоже нет. «Не может быть. Лауритцен не могу снять с меня трусы в первый раз в такой ситуации», — думаю я и тут же мысленно даю себе подзатыльник. «Что ещё значит «в первый раз»?! Нима, соберись». Прощупываю почву аккуратно, чтобы не выдать волнения. — Сафаа, я помню, что, когда засыпала, вроде, была в... Она поджимает губы, но потом решает даже не пытаться скрыть улыбку. — Не переживай, я даже не смотрела. — Не поняла… — растерянно прячусь в плед, отвернувшись. — Когда ПА Лауритцен пришёл и сказал, что ты уснула, он попросил тебе помочь с «последней деталью гардероба», как он выразился. При этом вид у него был примерно, как у тебя сейчас. Я даже не подозревала, что он умеет смущаться. Я издаю протяжный стон, а Сафаа добродушно хохочет. Предательница. — В жизни не была в ситуации глупее, — я обиженно надуваю губы, силясь встать. — Жизнь длинная, ещё побываешь, — оптимистично заверяет меня напарница. – Ну что, зову парней? — Куда? — я хватаюсь за изголовье кровати, но от помощи отказываюсь. — Сюда. Нам есть, что обсудить. ≈≈≈ Поехать в дом Мики и Аккалу было верным решением. Почему никто из местных полицейских и координаторов поисковых групп не догадался просто спросить у брата пропавшего об обстоятельствах исчезновения? Нет, мы определённо не зря сюда приехали. Моё чутьё меня редко подводит, что-то в этого городе не чисто. Но слабость, всё ещё разливающаяся по телу, не даёт сосредоточиться на деле. Сафаа настаивает, чтобы я поехала в отель и отдохнула. Я ещё и устать не успела! Как же раздражает! Ненавижу ощущать беспомощность. Хуже этого, пожалуй, нет ничего. Когда мама пропала я возненавидела беспомощность. От меня ничего не зависело, я была ребёнком, но уже тогда глубоко внутри засела злость. Каждый раз понимая, что ничего не могу сделать – чего бы это ни касалось, я злюсь. Умение брать эмоции под контроль со временем пришло, но неприятие собственной беспомощности обуздать не получалось. Я со стоном падаю на кровать, зарываясь лицом в подушку. Надо принять душ и немного поспать. Давай, Блом, вставай. Ты не позволишь себе уснуть в этой пахнущей озёрной водой одежде. Куно её высушил, но переодеться всё равно надо. И надеть, чёрт побери, чистое бельё! Спустя преступно долгое время, чистая и согретая, выхожу из ванной. Мокрые волосы неприятно липнут к шее, напоминая о странной ночи, проведённой в доме погонщика собак. Телефона у меня пока нет, даже не могу поинтересоваться у коллег ходом дела. Но могу позвонить отцу с аппарата в номере. Всё-таки я чуть не погибла, ему нужно о таком знать. Папа сухо интересуется самочувствием и задаёт вопросы о симптомах. Но как бы он ни пытался казаться суровым, я слышу в голосе заботу. Уже хоть что-то. Чтобы добраться до участка, ловлю такси. Из машины выбираюсь в отвратительном настроении. Без телефона – как без рук. Даже новости не почитать. В тесной комнате уже собрались местные и наша группа. Лауритцен молча указывает на последний оставшийся свободным стул. Сам он стоит, скрестив на груди руки и смотрит так мрачно, что по затылку прокатывается неприятная волна. — Я в порядке, чувствую себя почти хорошо. — Не спорь со мной. Садись. От его тона становится неприятно. Я ему что, девочка какая? Раскомандовался. Но выдавливаю тихое «ладно» и опускаюсь на стул. Сафаа примащивается на подлокотник, ободряюще кладя руку мне на плечо. Её поддержка совсем не лишняя. Теперь меня сверлит взглядом ещё и местный коп, Ибсен. Я с ним уже сталкивалась, на озере, когда помогала поисковой группе. Крайне отталкивающий тип. Фруде, инспектор, выражает сдержанную радость оттого, что я не пострадала. Отпустив пару лестных эпитетов о моём спасителе, переходит к делу. Я стараюсь слушать внимательно и не отвлекаться, но взгляд то и дело скользит в сторону. К стене, о которую облокотился старший полицейский ассистент. Это его «садись» — бр-р-р, как снова в озеро окунулась. Ладно хоть на «ты». Обстоятельства нашего перехода на менее официальный уровень общения всё ещё вызывают некоторое замешательство, но думать об этом сейчас не хочется. Есть дела поважнее. — …Думаю, капитан не станет возражать, если мы сами выберем контейнер для досмотра. Ненадолго встреваю в разговор. Задаю резонные вопросы, Лауритцену бы быть мне за них благодарным или хотя бы молча кивнуть. Но нет, он практически шикает на меня. — Я введу тебя в курс дела по дороге в порт, Блом. Я понимаю, что это не самое подходящее место для обращения по имени, но меня немного коробит этот официальный тон. Какая муха его сегодня укусила? А инспектор продолжает доклад, пока в кабинет не врывается Илууна. Она извиняется несколько раз и довольно фамильярно гладит меня по щеке. Ла-адно, спишу это на шок. — Я в порядке, не о чем переживать. Повезло, рядом оказались… нужные люди. Мягко улыбаюсь и не без удовольствия ловлю на себе взгляд Лауритцена. Он отводит глаза, стоит мне повернуть голову. — Лауритцен, Блом, вы тоже поднимитесь на борт. Хочу проверить, нет ли следов взлома пломб, а людей не хватает. Отталкивающий Ибсен выражает желание присоединиться, отпуская в наш адрес такую неуважительную фразу, что хочется отволочь его в сторонку и наконец выяснить, что не так с этим придурком. Но Сафаа сильнее сжимает руку на моëм плече, и порыв приходится подавить. Только возвращаю ему его же колкий взгляд. Фруде просит мою напарницу и Илууну перепроверить оформление груза, не закралась ли ошибка или намеренное искажение. — Может, Блом поедет с Илууной вместо офицера Мухаммад? — Неожиданно уточняет Лауритцен. — Эмм... Что, прости? Я вполне могу пойти с тобой! — не вскочить со стула помогает только желание сохранить остатки достоинства. — Блом, твоë здоровье... — ну, нет. Отстранить меня от дела не позволю. Собираюсь возмутиться, но Фруде избавляет меня от этой необходимости. Лауритцен сердито сдвигает брови, но молча принимает возражения. Сдержанно кивает, даже не взглянув в мою сторону. Кабинет я покидаю одной из первых, всем видом выражая искреннюю радость оттого, что коллеги так обо мне заботятся. Особенно один из них. Даже в машину, выданную нам местным полицейским управлением, я сажусь первой. Подмывает заблокировать двери, но это будет уж совсем ребячеством. Лауритцен тоже садится в машину и отворачивается к окну. Пока Сафаа задержалась внутри, чтобы ещё о чëм-то спросить, я могу спокойно высказаться. — Знаешь, мне совершенно не нужна твоя забота! — Получилось резче, чем планировала, но назад сдавать поздновато. — Что? — Мадс смотрит на меня так, словно впервые увидел. — Я взрослая женщина и сама в состоянии решать, когда мне сидеть и куда ехать. — Оно и видно. Офицер Мухаммад рассказала, что утром тебе стало нехорошо и она отправила тебя в отель. Но какое мне дело, я ведь всего лишь твой коллега, — его тон ничуть не теплее моего. — Давай, рискуй собой дальше. Понравилось в ледяной воде купаться? Если ты за борт с палубы от недомогания хлопнешься, я тебя вылавливать не буду. Я уже открываю рот, чтобы ответить, но он меня перебивает, куда спокойнее: — Я за тебя отвечаю. Не забывай, что если с тобой что-то случится, жить с этим мне. Ах, вот как. Так он о своëм душевном равновесии печëтся. И я понимаю, что всë не так, и Мадс правда переживает за меня, но непонятно откуда взявшаяся обида мешает мыслить здраво. — Ну и не вылавливай. Уверена, на борту найдëтся хоть один мужчина, который сможет меня потом согреть. Ох... Прикрываю глаза, мечтая провалиться на месте. — Я не это хотела сказать, — но сказала именно это... — Просто я правда в норме и могу выполнять свою работу. За этим же мы приехали, верно? Усевшаяся наконец в машину Сафаа звучно хлопает дверцей и наступает такая тишина, что я буквально слышу, как за окнами снежинки падают. — Едем, — хмуро констатирует Лауритцен, нажимая на газ. Когда мы прибываем в порт, от инцидента не остаётся и следа. Лауритцен отлично умеет выдвигать профессионализм на передний план. О себе хочется думать так же. Старший офицер (да, неплохо бы себе почаще об этом напоминать) помогает мне собрать разрозненные факты в единую картину. Когда есть над чем подумать, посторонние мысли голову покидают оперативно. На судно мы поднимаемся уже лишëнные каких-либо разногласий. Ужасно муторно медленно прохаживаться между одинаковых грузовых контейнеров. Каска давит на затылок, а от маленького фонарика толку не сильно больше, чем от дневного света. Я не ожидала, что судно будет настолько большим. Издали оно казалось компактнее. На палубе никого, кроме нас и начальника порта. Экипаж предусмотрительно попрятался. Ничего, если будет о чëм, всë равно всех опросим. — Не самая увлекательная задача, — подбадривает меня Лауритцен. — Ага, не думаю, что мне когда-нибудь было настолько скучно во время обыска. Тут всë одинаковое. Мой усталый взгляд, натренированный замечать мелочи даже в рутине, цепляется за что-то подозрительное. Что-то отличающееся. Подхожу ближе. Нет, не показалось. — Лауритцен, иди сюда. — Что там? Я игнорирую вопрос. Раз прошу подойти, значит, есть, что показать. — Блом. — М? Я спиной ощущаю его присутствие. Неуместное дежавю. Нет, Нима. Давай-ка мы не будем отвлекаться, что-то начинает вырисовываться. Не оборачиваясь свечу в щель между контейнерами. Туда, где увидела нечто, похожее на царапины. — Смотри. Ты высокий, знаки наверху. Попробуй разглядеть. После недолгого замешательства он всë-таки подходит ещё ближе и осторожно берëт меня за запястье. Переводит луч фонаря, чтобы самому было удобнее. Его ноги расставлены так, что я оказываюсь ровно между ними. — Где? Он подаëтся вперëд, практически прижимая меня к холодному металлическому боку контейнера. Даже если бы я хотела отстраниться, мне просто некуда. Его рука всë ещё на моëм запястье, и я аккуратно пытаюсь высвободиться, чтобы осветить непонятные символы. — Мне так не видно, — бормочет он, направляя луч так, как ему надо. «Да забери уже этот чëртов фонарь!», — кровь приливает к щекам, мне отчего-то труднее дышать. Но всë равно выдавливаю: — Левее. Видишь? Стараюсь развернуться так, чтобы свет был направлен куда надо, и невольно выгибаю спину, плотнее прижимаясь к Лауритцену ягодицами. Он резко втягивает воздух, свет фонарика дëргается, но всего на секунду. Дальше луч двигается уверенно, нащупывая неровности на серой краске. — Видишь, похоже на R и Y, — я стараюсь звучать невозмутимо. — Теперь вижу. Несколько минут мы просто стоим и смотрим вверх. Моя голова прижата к его плечу, я чувствую, как мерно вздымается его грудь от дыхания. Настолько близко. Не смотря на слои одежды. — Что у вас там? — Фруде словно выдëргивает нас из этого странного сладостного оцепенения. Лауритцен ведёт себя по-взрослому, ведь кто-то же должен. Вместо того, чтобы резко отскочить, неторопливо отстраняется, отходит на несколько шагов, позволяя Фруде разглядеть нашу находку. Прежде, чем нужный контейнер водружают посреди палубы, проходит немало времени. Капитан уверяет, что в нëм нет ничего примечательного и нам не захочется разглядывать, а главное нюхать, гнилые фрукты. Но мне его заискивающая улыбка совсем не нравится. Так улыбаются те, кто всем видом хотят показать, что им совершенно нечего скрывать. Чаще всего, разумеется, всë ровно наоборот. Но кое в чëм скользкий тип оказался прав — от запаха буквально слезятся глаза. Я хочу войти внутрь, но Мадс спокойно отстраняет меня, задвигая себе за спину. Возмущаться сейчас не хочется. Входить в контейнер — тем более. Закрывая рот и нос старший ПА осматривает ящики с отвратительным содержим, пытается сдвинуть один из них. Лауритцен высокий. Настолько, что его вряд ли удастся потерять в толпе. И наверняка сильный. Но ящик не поддаëтся, и Фруде приказывает принести лопату, чтобы использовать в качестве рычага. Пока коллеги суетятся, я распрашиваю капитана, стараясь раскрутить этот вязкий клубок недоговорок. Но от резкого звука почти подпрыгиваю на месте. Из перевëрнутого ящика, вместе с мерзостной массой, вываливается оружие. Кто-то из местных присвистывает, пинает ствол носком ботинка. — Холодильник, говорите, сломался, — задумчиво тянет Лауритцен. — Нима, ты молодец. Просто киваю. Находке порадоваться не получается, хотя стоило бы. Ведь я радуюсь тому, что ПА Лауритцен назвал меня по имени при посторонних. «Очень профессионально, Блом. Браво».