Её глазами

«о боже, как ты даровит»

да, сука, душу не трави (с)

      По-честному, Сеню это все уже порядком задолбало.       Каждый раз, когда он выходит на тренировку, он не знает, что приготовит ему день грядущий и непрерывно изменяющееся тело — то ли он запутается в собственных ногах и не соберет ни единого прыжка толком, то ли все будет ладиться с техникой, но он не сможет попасть в настроение и музыку, и бесконечные «заново!» и «не успеваешь!» будут впиваться в мозг острыми иглами. Он, вообще-то, отвык жаловаться и жалеть себя — в Хрустальном эти эмоции настоятельно рекомендуют оставлять за пределами ледового дворца, но тут, кажется, его психика срабатывает защитным механизмом. По-детски хочется хоть немножко выдохнуть, и если не самому себя пожалеть, то хотя бы чтобы его пожалели.       И лишает он этого сам себя, когда помимо неожиданного срыва тренировки, срывается еще и на того человека, которому никогда все равно на Сеню не было.              На Алису.       Жалеет об этом, конечно же, очень быстро. Но девчачьи компании и их не понятно откуда берущаяся в определенные моменты женская солидарность — штука бессмысленная и беспощадная. Нет, серьезно, его одногруппницы могли бесконечно выяснять отношения из-за какой-нибудь ерунды, будь то удобное место в раздевалке или кто с кем поселится на сборах, но когда дело доходило до мальчишеских косяков, они всегда объединялись в единый осуждающе зыркающий и бесконечно язвящий организм. Вот и сейчас Сене остается только растерянно пялиться на то, как Соня и Даша уводят Алису, кидая ему по очереди такие взгляды, будто бы он каждой из них нанес личное оскорбление. Но ладно, Даша и Соня — Алискины подружки, и его скорее бы удивила обратная реакция. Так ведь и Марго за них цепляется, хотя даром что несколько дней назад она сама до хрипоты ссорилась с Алисой, когда та в очередной раз выгораживала Сеню.       Ну да, возможно, ему и правда тренеры иногда позволяют чуть больше, чем им, девчонкам. Да, это несправедливо и нечестно. Да, он всех задолбал уже, и вообще офигел и вообще он мальчик и ничерта не понимает и не поймёт никогда.        Но ему кристаллически все равно, если быть откровенным, поэтому Базылюк может идти на все четыре стороны со своими претензиями хоть прямиком к Тутберидзе в кабинет, хоть с транспарантами в Федерацию.       А вот Алиса… Алиса — это, в принципе, все, что его сейчас больше всего волнует. Но накалять атмосферу ещё сильнее не хочется — противные девчонки доведут в своей прыти наказать парня-косячника своей подружки. А он, конечно же, в конце-концов не стерпит, и в долгу не останется, и все это разрастется во что-то куда более неприглядное и трудноразгребаемое, чем есть сейчас. Поэтому он только хмуро бредет в кафетерий, где покупает Алискины самые любимые дорогущие протеинки и небольшой стаканчик какао. Там много сахара и жирное молоко, но они любили брать его вот так на двоих и несколькими глотками по очереди приговорить эту сладкую жуть, от которой почему-то всегда легче думалось и жилось в целом. Алиса ещё потом хихикала, когда вытирала ему губы от шоколада. А он не признавался ей в том, что делал так специально.       — Ты чего тут маешься? — из меланхолично-тоскливых мыслей его выдирает голос Адели, которая встает рядом и жует мюсли-батончик, попутно раскручивая только что купленную бутылку воды.       — Да там… — он не знает, что ей толком сказать, тем более, что она тоже все видела, и поэтому только вскидывает рукой красноречиво на девичью группку чуть вдалеке.       — А, поняла, — приподнимает уголок губ Аделя и слишком уж понимающе скользит по его лицу своими большими темными глазами. — Щас я их разгоню, приходи минут через десять. Тоже мне, народные мстительницы.       Сеня ощутимо приободряется — Аделин авторитет в группе почти непререкаем, как-то так получилось уж. Хотя, ещё год назад она вместе с Марго тоже могла беситься из-за того, что с мальчиков меньше спрос по части дисциплины. Но теперь Аделия все отстраненнее держалась от всех них, и даже не только от девочек. Ребяческие разборки совсем перестали её трогать — и в целом в ней все чаще проскальзывало нечто такое, что Сеню, в целом, настораживало. Наверное, они потихоньку взрослели — а Аделя просто быстрее всех.       Свое обещание она сдерживает — он действительно находит Алису одну в их излюбленном месте для посиделок. Сидит над учебником, расплетает волосы, взбивает их пальцами у корней — она иногда так делала, когда у неё случался какой-то затык в уроках. Вот и сейчас, видимо. А Сеня просто залипает на чуть волнистые от косичек светлые пряди, бликующие под бледноватыми коридорными лампами — у неё очень красивые волосы, а ещё он знает, как они чудесно пахнут и какие они приятные на ощупь.       — Привет, я подсяду? — хрипловато выдает он, на что получает лишь прохладный беглый взгляд.       Она чуть отодвигается, но разговаривать не спешит — он явно задел её сильнее, чем думал. И шутка не прокатила, хотя она вообще-то любит всякие разные мемы. Может, этот оказался уже слишком древним? У него с этим всегда плохо было.       — Прости меня, я идиот, — выдает он ей сразу вот так вот в лоб. — Я… постараюсь быть поадекватнее.       Её голубые глаза смотрят уже чуть заинтересованнее, но она скептически щурится — ну да, так вот он и честно говорит ей, что постарается, а не обещает прямо с разбега… Но, кажется, все-таки остается совсем чуть-чуть до ее расположения. Он залазит в карман олимпийки, нащупывает там помимо батончиков нектарин, и кладет его поверх ее конспектов.       — Я принес тебе лысый персик, — он чуть кривовато улыбается. — Помнишь, ты говорила, что у нас у всех авитаминоз, и поэтому мы сейчас такие нервные, сонные и безмозглые?       Алиса жмурится — ему и самому шутка не понравилась, — слишком уж притянута за уши. Шутки это вообще не его конек, это Алиса хорошо шутит, всегда вытаскивает его таким образом из всех мрачных мыслей.              Но нектарин берет, подносит ко рту и кусает — теперь жмурится уже Сеня, потому что звук раздается такой, словно она укусила сырую картошку. На вкус, наверное, примерно то же самое. А ему-то попался нормальный.        Провал по всем параметрам, короче.       — Не умеешь ты фрукты выбирать, Сень, да и кто вообще покупает нектарины сейчас? — тихонько ухмыляясь, Алиса начинает ему отвечать наконец-то, и он лишь согласно кивает. — Ещё раз — и в глаз, и разговаривать я с тобой больше не буду.       Это она уже не про нектарины, конечно. Он кивает ещё раз, виновато заглядывая ей в глаза, и пододвигается ещё ближе, чтобы наконец-то уткнуться ей в волосы.       Вот теперь — хорошо.       С батончиками и какао выходит намного лучше — Алиса тает окончательно, и, отпив, привычно передает ему стаканчик. Терпкий шоколадный вкус тает на языке нежной сладостью, как и ее долгожданный поцелуй, который она все-таки позволяет ему украсть.       — Ты подходил к Этери Георгиевне? — она как всегда беспощадно выдирает его с небес на землю.       Если с Алисой мириться всегда было приятно, то за сорванную тренировку ещё только предстоит ему отвечать, и там уже никакой какао не прокатит.       — Я думал об этом…       — Давай-давай, надо успеть до второй.       — Ага.       — Сень!       — Да пошел я, пошел.       Она ничего не говорит, но при этом сгребает учебники и идет с ним. Никаких заступничеств, конечно, это ведь не девчонки, но он знает, что она привычно постоит недалеко и подождет его. Сеня закидывает её сумку на плечо, чувствуя, как становится легче от простого ощущения того, что она рядом.

***

      Дальняя раздевалка в последнее время становится неожиданным, но все же приятным островком их спокойствия в определенные часы, когда выпадает перерыв между тренировками — вот и сейчас, они валяются на сваленных в углу матах и пытаются расправиться с уроками. Точнее, это Алиса пытается расправиться, уперевшись спиной и вытянув ноги, а валяется Сеня, уперевшись головой ей в бок и совершенно по-ребячески закидывает ноги на стену, периодически получая за это втык от нее.        Подложив учебник для твердости, Алиса то и дело сопит сердито, черкает в его тетради для сочинений и выговаривает ему:       — Такое ощущение, что ты делаешь это специально, потому что чем хуже у тебя настроение, — фыркнув, она расписывает на полях ручку, которая иногда начинает хуже писать из-за наклона. — Тем больше ты ляпаешь всякой ерунды, ну Сень, ну вот это что за слово? За «в паследствии», еще и раздельно, русичка вырвет кому-то кадык. И не поможет уже твой взгляд кота, у нее и так на тебя зуб, потому что ты додумался нахамить ей, — Сеня только вздыхает — а что он, виноват что ли? Он молчал до последнего, но ЛюдмилСанна умела довести, а тут еще и с тренировками какая-то лажа непрекращающаяся, вот и случилось то, что случилось. Еще и додумался Алисе об этом рассказать — а она припоминает теперь. — Я же тебя учила, и на прошлой неделе, и в прошлом году даже, я точно помню…       — В прошлом году не учила — мы тогда ссорились из-за твоего паршивого Андрюши… — устало тянет он, ковыряя дырку на любимых тренировочных штанах — протер таки, без устали полируя лед вместо нормальных выездов.       Интересно, Алиса согласится зашить, или это будет перебор, и лучше отнести маме?       — … И на днях учила, точно помню, задай вопрос — «как?» — это наречие здесь у тебя, пишем слитно, и через «о», прости господи, — Алиса внезапно запускает тонкие прохладные пальцы ему в волосы — получается очень нежно и приятно, от чего ему становится немножко стыдно за свои такие высказывания, а потом добавляет уже другой интонацией, в которой Сеня считывает смешинки. — Он не мой, Сень, и хватит уже так про Андрея — между прочим, он помог тебе с заходом на флип, а ты на него фыркаешь за спиной. Некрасиво.        Некрасиво, действительно.       Сеня с ней соглашается.       Он готов с ней во всем сейчас согласиться — лишь бы продолжала она так гладить и нежить его подольше.       И к Андрею он никаких претензий не имеет, откровенно говоря — просто по Сениному эго ощутимо ударило, когда при появлении такого взрослого и талантливого Андрея Мозалева случился настоящий переполох в их Хрустальном царстве. И ладно ведь, что другие девчонки хихикали и бесконечно восторженно шептали нечто в стиле «Андрюша то», «Андрюша это» — станется с этих болтушек, им только повод дай. Так ведь и от Алисы он как-то после отработки скольжения услышал что-то подобное в том же духе.       От его Алисы.        Этого уже Сеня стерпеть не мог — в результате, с ничего не подозревающим и вообще-то добрым парнем Андреем у них наладилось относительно недавно. А Алиса тогда ещё Сеню почти сразу прижала к стенке, прекрасно зная, что тот, вообще-то, может долго ходить дуться, и не поможет уже разрядить обстановку присказка про шарики. Потом долго смеялась, когда он, фыркая, как рассерженный кот, таки выложил причину своих обидок. Ее смех раззадорил его еще больше, хоть обычно Сеня его любил — он значит ей, всю душу, буквально, наизнанку, а она вон что устроила? Обидки, правда, быстро погасли почти что в прямом смысле — темный зимний вечер и опустевшие потаенные уголки ледового дворца помогли.       Когда Алиса целовала его так — он был готов ей простить многое, если не вообще все на свете.       — Я выучу про эти сраные предлоги и наречия, обещаю, — устало выдыхает он, подставляясь под ее руки, и смотрит снизу вверх — Алиса хмурит лоб, и он хоть и жалеет, что не может прикусить свой язык, но все равно, его продолжает нести. — И русичке долбанной больше ни слова не скажу, даже если опять будет склонять мою фамилию пол урока, да хоть весь урок, пусть вообще катится к черту…       — Что с тобой происходит? — тихо спрашивает она. — Так грубишь, Сень. Ты же не такой обычно.       Еще какой, если честно.       Сене кажется, что Алиса просто всегда про него слишком хорошо думает. И никакой он не талантливый вовсе, не трудолюбивый и не способный — а вот такой вот развалившийся совершенно во всех смыслах, грубый и не сдержанный.       — Я не знаю, — честно говорит он, и это, наверное, наиболее емкая фраза из всего того, что он может сейчас из себя выдавить. — Не получается нифига, ты же сама видишь. А на сочинения вообще мне начхать, иногда мне кажется, что я пишу их только потому что ты меня просишь.       — Надо перетерпеть, ты растешь же, это пройдет, — мягко говорит Алиса, и она, наверное, единственная, от кого все эти фразы не раздражают до трясучки. — Ты вырастешь, привыкнешь к новому телу, и все опять вернется на круги своя. И не говори так. Ты, между прочим, отличником был, у тебя экзамены скоро, чуть-чуть надо лишь поднапрячься. Ты же все знаешь!       Экзамены, отличник, скатился, красный аттестат, сочинения, изложения, русский, Федотовмытебянеузнаем… Сене кажется, ещё чуть-чуть, и он начнется чесаться от всех этих слов, как от самой навязчивой аллергии. Знает все, да. И подучить несложно то что уже успел запустить. Но как сосредоточиться на учебе, когда на льду полный развал? У него разом вся мотивация падает, привык блин «все или ничего».       Вот и катится неторопливо так к этому «ничего». На-до-е-ло.       Сеня не выдерживает, накрученный этими мыслями — вскакивает резко на ноги и встает у зеркала, и почему-то ненавистным ему оказывается все то, что он там видит. Куда вот деть эти ставшие внезапно длинными ноги? Он не может с ними толком справиться. И вширь весь раздается — еще чуть-чуть, и пятая точка точно начнет перевешивать. Он и так все чаще шлепается на нее об лед до уродливых гематом вместо нормальных приличных выездов.        — Прозвучит, как бред, но мне не хочется расти, — говорит он тихо, не выдержав, и собственный ледяной взгляд через зеркало начинает раздражать. — Я вообще себя, нахрен, не могу собрать в кучу. Не хочу больше на этот лед гребаный выходить…       Алиса подходит к нему, встает рядом. Подныривает под руку ласково, как аккуратная кошка. Он замечает вдруг, что она стала ниже — а ведь ещё совсем недавно они были почти одного роста. И это тоже бьет его по нервам.       — Давай мы… попробуем посмотреть на это по-другому, — ее голос звучит мягко и чуть вкрадчиво —  если честно, раньше он почти не слышал от неё подобного тона. У Сени от одной этой интонации начинают бежать мурашки вдоль позвоночника. — Знаешь, что вижу я?       — Что? — выдает он после долгой паузы, потому что такой ее взгляд из зеркала его вдруг завораживает.       — Ты красивый, — говорит Алиса вот так вот прямо, и у него сразу же вспыхивает румянец на скулах. — Все меньше похож на того смешного мальчишку, с которым мы забивались, кто раньше тулуп прыгнет, и который таскал тайком мне сладости на сборах.       Оба улыбаются дурашливым и каким-то уже далеким воспоминаниям, хотя казалось, что это было буквально вчера. А сладости он до сих пор ей продолжает таскать. Алиса тем временем продолжает: — Еще чуть-чуть, вырастешь совсем, и станешь замечательным мужчиной. И не важно, кем ты будешь… фигуристом, или нет, если все-таки не захочешь. Но я точно знаю, что ты будешь замечательным. Слышишь?       — Алис, ты… — начинает он смущенно, сам не зная, как ему лучше реагировать на такие ее слова.       — Тшшш… — она ведет рукой по запястью, поднимается выше по предплечью до плеча, дотрагивается невесомо кончиками пальцев до кадыка и до подбородка, ведет по углу челюсти. От её прикосновений кожа будто горит, и даже там, где тело стягивает плотная ткань тренировочного лонгслива, а от её взгляда все внутри переворачивается. — Мне очень нравится, как ты вырос. Мы же… хорошо смотримся вместе, да? И будем еще… только лучше, так ведь?       Хорошо. Будем.        Кажется, теперь он понимает, что Алиса имеет в виду, потому что и вправду вдруг видит просто двух довольно симпатичных подростков.       Очень уставших под конец сезона, изменившихся внешне и внутренне, но по-прежнему — очень влюбленных.  И это его успокаивает. Ему хочется сказать, как он ей признателен и как он ее ценит, но в горле почему-то стоит ком, и он едва ли может выдавить из себя хоть что-то. Его пытались поддержать многие — но он так устал слушать чужие бесконечные стенания о том, как им жалко, что он, такой талантливый и одаренный, не может больше чисто кататься, что в какой-то момент уже натуральным образом начал чувствовать себя загнанным зверьком. Потому что искреннего сочувствия в них было мало, больше — злорадства, и ходили они бок о бок с разговорами о том, что его либо уже «доломали», либо ещё чуть-чуть, и его точно выпнут прямо на лед такой поломанной и искореженной куклой, так и не дав ему успеть выйти во взрослые. По-честному, ему их всех просто хочется послать нахер, потому что в действительности все намного, намного сложнее. Он перекрещивает свои пальцы вместе с Алисиными, тянет их руки к лицу и прикасается губами к тыльной стороне её ладошки. Она, конечно, понимает — и от её мягкой улыбки и светящихся глаз у него внутри разливается настоящее тепло, принося издерганной душе долгожданное утешение.       Ему кажется, что Алиса — единственный человек во всем мире, который искренне хочет понять его сейчас, и от того потихоньку открывается ей. Тихо рассказывает все, от чего у него под ребрами постепенно разрастается глухая дыра.