Родные

      Разговор в раздевалке словно ещё больше их невидимыми нитями сшивает друг с другом.       Они долго сидят, прислонившись спина к спине, пока Сеня изливает Алисе душу. Потому что легче так обоим даже — а ещё он не хочет запоминать её печальный взгляд, потому что и так уже сыт ими по горло. Нет, только не её. Пусть она лучше смотрит обиженно или разъярённо, пусть лукаво и игриво — но только не вот так вот, выворачивая его всего наизнанку жалобным взглядом.       А ощущение её горячей спины — словно опора, которую он, вообще-то, и так чувствовал, вдруг становится осязаемой… вот это то, что он, пожалуй, хотел бы запомнить примерно навсегда.       Алиса тоже тогда говорила. Он знал, вообще-то и так, но ценным было то, что решила с ним это обсудить. И то, как тяжело бывает себя держать, когда хочется есть по вечерам, и то, как надоело ей уже сидеть в юниорках, ведь у четвертных девушек, как показывала практика, срок короткий.       И... не пойти ли всерьёз в пары пробоваться?       Давно она уже засматривается, так и манит иногда парный лёд и Дима Козловский, который без устали подмигивает ей в коридорах со словами: «Элис-ту-айс, оставайся уже тренироваться с парниками. Будешь летать по-настоящему, что тебе эти квады — иллюзия невесомости». Ей и хочется, и сомнений слишком много, а решать ведь уже надо скоро будет что-то, ведь скатываться с потенциальным партнёром та ещё задачка со звёздочкой. И Алиса говорит, что чувствует буквально, как время и возможности словно сквозь пальцы утекают, и это не может её не нервировать. У Арсения, конечно, от её мыслей пойти в парницы начинается тревожный зуд примерно по всему телу и нервно глаз дёргается, но он не дурак, уважает её желания и её смелость и не спешит выносить ей мозг. И как один плюсик в колонку «вырасти уже поскорее» — чтобы дать пинок под зад огромному Козловскому за его подначивания и прожить после этого чуть дольше пяти минут. Он сообщает об этом Алисе, и она смеётся так искренне, что весь их морок тяжёлого разговора тает, как случайный снег в конце весны.       — Сень, ты как скажешь, блин… — вытирает она слезинку, прорвавшуюся из глаз. — Димке только такое не ляпни, он обидчивый.       — Да не буду, я ведь и правда ещё хочу пожить, — приподнимает уголок губ он.       Алиса лишь морщится, отмахиваясь. Она всех готова защищать, и в этом её сила — видеть лучшее в людях и дружить со всеми вообще. Даже с душным Козловским.       — А вообще… снимай штаны, — вдруг с серьёзной миной выдает она, и Сеня внутренне каменеет, не готовый к таким переменам абсолютно.       — Чего…? — тихо переспрашивает лишь, чувствуя, как щёки предательски заливает краска.       — Ну не прямо здесь, — закатывает глаза Алиса, чуть ухмыляясь. — Просто переоденься уже в целые, а эти дай мне. Зашью. Ходишь блин, как беспризорник.       Красноречиво показывает ему на дырку.       А, блин.       Он трёт себе лицо, улыбаясь. Вот дурак же.       Даже спрашивать не пришлось — Алиса всегда все замечает и заботится о нём даже в мелочах. 

***

      Уже следующим вечером Алиса внезапно тащит его опять на лёд, а он настолько удивлён, что даже сил сопротивляться ей не находит. В такое время их привычный каток кажется совсем другим. Днём он точно поле боя, арена, где каждый элемент дается с потом и кровью. А сейчас, под приглушённым светом прожекторов, он напоминает скорее огромную, пустынную планету из тех фэнтезийных фильмов, что Алиска любит смотреть, когда хочет отвлечься. Лёд сверкает ровной, холодной гладью, и тишина кажется такой полупрозрачной, что слышится даже, как гудит трансформатор где-то за стеной.       Арсений стоит у борта, скептически оглядывая пустоту. Идея кажется ему сомнительной.       «Просто покататься».       Как будто он котёнок, которого нужно погладить и налить лишнюю порцию молока, чтобы тот перестал шипеть.       — Маркович мне разрешил, — поясняет Алиса, лукаво сверкнув глазами. — Мы можем свою музыку включить и немного покататься, я попросила его, что мы типо хотим поснимать видео. Он сказал: «Идите, пусть твой вспомнит, за что он этот спорт вообще любит. А то ходит, как на похороны собрался.»       Сеня искренне сомневается, что это прямо дословное цитирование, Глейх по-другому обычно выражается. Но решает не разгонять.       — Маркович тебе вообще слишком много разрешает, — тихонько фыркнув под нос, замечает лишь, по привычке проверяя шнурки перед выходом на лёд.       — Ну конечно, я же Алиса, на «А» — как Аня и Алина, — её голос звенит смешками и неподдельной лёгкостью, и Сеня чувствует, как потихоньку заряжается. — Как и ты, дорогой Арсений! На «А», это хорошая примета. Понимаешь ведь.       Он тихонько фыркает — некоторые шутки в их группе, наверное, никогда не изживут себя. Алиса завязывает пушистой резинкой распущенные волосы в слабый хвост, и Сеня только следит, как ловко двигаются её тонкие руки.       — Только пообещай мне кое-что, это важно, — оборачивается она, чуть подтягивая волосы.       — Что?       — Расслабься, хорошо? — она берёт его за руку. — Вот прям полностью. Как будто бы ничего не давит, как будто бы сейчас у нас сборы и мы с тобой просто вместе… немножко дурачимся.       Сене привычно хочется возразить, что по-честному он устал и уже ничего не хочет, но он опускает взгляд на их переплетённые руки, на её тонкие пальчики, которые так цепляются за его чуть обветренную ладонь.       — … Хорошо.       Когда Алиса, подключившись через переходник, воспроизводит ту самую группу, песни которой он переслушивает в последнее время чаще всего, он безмолвно удивляется. Она, действительно, всегда замечает даже самые тонкие мелочи. Сеня вздыхает, словно сдаваясь окончательно. Отшучиваться уже как-то и неловко перед ней, поэтому он толкается от борта и выкатывается на середину катка. Первые секунды тело скованное, зажатое, будто беспрестанно ожидает подвоха — вот-вот прозвучит команда «ещё раз!» или «дорожку на максимум!». Но команд нет никаких. Только настойчивая, меланхолично-бунтарская музыка с вокалом Брайана Молко и Алиса, которая катается рядом, делая простые тройки и скобки, иногда прокручиваясь на месте просто так, от переизбытка чувств словно.       — Ну, под такую музыку можно и покататься, а то Маркович сегодня какой-то отборный кринж врубал, — усмехается Сеня, на что Алиса тихонько фыркает, когда он постепенно присоединяется к ней, и вот они уже вдвоём закладывают простенькие шаги.       — Ну хватит его уже вспоминать, а то он, наверное, икает щас, пока чаи свои гоняет, бедненький.       — Так ты за него переживаешь, конечно.       — Сень, ты… — она легонько тыкает его под рёбра.       — Да знаю, дурак я. А нечего было на раскатке так измываться над нами.        Ну, у всех бывает плохое настроение. Вот прям как у тебя, например, — она подъезжает к нему и он ловит её за нежную талию, позволяет трепать ему волосы и щипать кончик носа. Сам завороженно смотрит в её глаза, которые от приглушенного освещения кажется особенно затягивающими, практически тёмно-синими. — Я уже скоро на голове начну ходить, лишь бы тебя развеселить.       — Не надо, Лис… — отвечает ей все же, чувствуя, как невольная улыбка касается его губ. — Твоя светлая голова тебе ещё пригодится. Должен же хотя бы кто-то из нас быть в адеквате.       — Вот то-то и оно! — Алиса чуть отталкивает его от себя, заставляя катиться по инерции, и смеётся. — Все, давай, отмирай! Ты мне обещал! Вспоминай, как было в Новогорске!       Сама тем временем начинает потихоньку скользить под мелодию. Но не так, как на тренировках, выверяя каждое движение и вкладываясь в каждую связку. А расслабленно и с толикой небрежности, которая так ей идет и хорошо ложится на гранжевую музыку. carve your name into my arm instead of stressed, I lie here charmed. cuz there's nothing else to do every me and every you.       Он закрывает глаза на секунду, пытаясь удержать подольше ее образ и вдохнуть, словно эту память. И делает первую осознанно-необязательную связку — простая подсечка назад, переход на внутреннее ребро, небольшое вращение на одной ноге. Без напряжения или ожидания оценки. Просто движение. Как привычный вдох-выдох. Ведь кататься ему всегда было легко, как дышать.       И случается странное. Тело, привыкшее держать мышцы уже в каком-то надрывном непрерывном тонусе, постепенно ослабляет хватку. Длинные, неудобные ноги находят своё, забытое равновесие. Пусть и не в толчке для прыжка, а в плавном скольжении. Лёд перестает быть врагом, который то и дело подставляет подножку. Он снова становится просто льдом — холодной, гладкой, бесконечной возможностью. sucker love, a box I choose. no other box I choose to use. another love I would abuse. no circumstances could excuse.       Он открывает глаза. Алиса крутится напротив, ловя его взгляд. Она улыбается не той вымученной, поддерживающей улыбкой, а по-настоящему — искренне, тепло. Ее глаза блестят, щёки розовеют от движения на холоде, словно она сейчас не хрустальная девочка, по умолчанию несущая в себе бесконечный груз чужих ожиданий. Не перспективная юниорка Алиса Двоеглазова, которая все утро провела в неравном сражении с четвертным лутцем.       Словно она сейчас просто Алиса. Его Лиса.       Которая любит летать по льду. И его тоже. Он это понимает вдруг так четко, что хочется даже смеяться. Ведь это же самое настоящее счастье. Иначе возилась бы с ним так? in the shape of things to come. too much poison come undone. cuz there's nothing else to do, every me and every you. every me and every you.       Песня все набирает обороты, гитары и ударные звучат всё громче и отчаяннее. Арсений чувствует, как в груди что-то неминуемо откликается на этот звук. Не боль, а что-то вроде… тоски по чему-то утраченному. Но и надежды, что это ещё можно найти и обрести заново. Он добавляет скорости, оттолкнувшись резко зубцом, оставляет на гладком льду короткую, яркую черту. Потом ещё одну. Вплетает в ход движения элементы дорожки шагов из своей произвольной — не потому что надо, а потому что они вдруг так хорошо ложатся на музыку. Потому что ему вдруг кажется это красивым. Потому что ему нравится чувствовать, как лезвия послушно скользят по льду и несут его, как тело, несмотря на всю свою неуклюжесть, помнит каждое движение и вдруг совсем перестает подводить его. sucker love is known to swing. prone to cling and waste these things. pucker up for heavens sake. there's never been so much at stake.       Арсений переводит взгляд на Алису. Она отдается музыке полностью, катит широко, размашисто, иногда подпевает даже. Он видит, как шевелятся ее губы. Её волосы выбились из хвоста, развеваются за ней золотистыми сполохами. Она выглядит такой свободной и счастливой, что даже внутри что-то обрывается. И он понимает, что ради этих ощущений — видеть её такой, чувствовать себя таким, — можно перетерпеть и тысячи неудачных прыжков.       И не один раз ещё об лёд расшибиться.       Волна благодарности, нежности и чего-то большего настигает его, сметая остатки тревожных мыслей. Он не выдерживает — на очередном вираже не просто проезжает мимо, а ловко подхватывает её за талию, притягивает к себе и останавливается, заставляя их обоих скользить вперёд по инерции, сплетёнными вместе.       — Сеня, что ты…! — смеясь, с высокими нотками в голосе начинает она, но он не дает договорить. like the naked leads the blind. I know I'm selfish, I'm unkind. sucker love I always find, someone to bruise and leave behind.       Наклоняется и целует. Нежно, но глубоко, прямо посреди пустого катка, под гитарный вой Placebo. В этом поцелуе словно всё — «спасибо», «прости», «я помню» и «я здесь». Она отвечает сразу же , обвивая его шею руками, и они стоят так, медленно вращаясь на месте, теряя равновесие уже не от падения, а от этого внезапного, всепоглощающего чувства.       Опускаются на лёд — но не резко, выбивая воздух, а плавно, и он принимает их, как своих детей. Холод привычно жжет сквозь тренировочные штаны, ледяная крошка тает на кончиках пальцах, заставляя их неметь, но это кажется таким родным, знакомым с детства ощущением, что даже и не смущает нисколько.       Когда они наконец разъединяются, каток под ними становится снова просто катком. Но мир вокруг словно поворачивается другой стороной. Проблемы — рост, прыжки, давление — едва ли исчезают окончательно. Но отступают на шаг словно, перестают сжимать грудную клетку холодными чужими пальцами. Они кажутся… решаемыми. Просто ещё одним сложным элементом в длинной программе под названием жизнь.       А рядом с Алисой Сеня определенно может его осилить.       — Ну что, — шепчет она, касаясь лбом его лба. — Вспомнил?       — Кажется, да, — он улыбается, и это первая за долгое время по-настоящему лёгкая улыбка. — Спасибо.       — Не за что… мой гадкий вредный утёнок, — низко, хрипловато смеётся. — Ты просто забыл, что ты ещё и лебедь. Ну, в процессе.       Он смеётся уже вместе с ней.       Их идиллию нарушает громкий, пронзительный голос:       — Вот вы где, блин! Я уже пол-дворца обшарил!       Они нервно дергаются, размыкают объятия и видят у борта Артёма, младшего брата Арсения.       Двенадцатилетний «копия Арса, только в миниатюре», как все говорят. Хотя, с возрастом они становятся все более разными. Артём уже в обычной одежде — джинсы и толстовка с капюшоном, из-под которого выбиваются такие же, как у брата, русые вихры, куртка в руках и запутавшиеся наушники в вороте. Он пытается зыркнуть на них с преувеличенным неодобрением, но в глазах все равно светится неподдельное, детское любопытство.       — Чёрт, ты чего там орешь? И как ты здесь вообще? — чуть сварливо спрашивает Арсений, помогая Алисе встать и отряхнуться, но не отпускает её руку.       — Время вообще видели? Папа за нами приехал уже, ждёт на парковке! А тебя нигде нет. Думал, ты на дорожке в зале торчишь, как обычно. А вы тут… — тараторит Артем, чуть шмыгая носом, а потом многозначительно ведет бровями. — …концерты устраиваете.       — Мы не концерт, мы релаксацию, — с достоинством заявляет Алиса, подъезжая к борту и чуть усмехается. — Социальный эксперимент почти что, переплетенный с искусством. Ты не понимаешь.       — Ага, искусство вешать лапшу на уши Марковичу и целоваться на льду, — фыркает Артём, но тут же получает лёгкий подзатыльник от брата.       — Но-но, поговори еще. Все проверил, ничего не оставил? А то опять возвращаться через три пиз…       — Сеня, блин! — карма в виде Алисы и её тычков в бок за подзатыльник младшему настигает Арсения быстро.       Артём довольно ржёт, глядя на то, как шипит его брат, чуть потирая затылок. Впрочем, Арсений быстро к нему присоединяется.       — Да, я ж сказал! Папа ждёт! — Артём чуть морщится, игнорируя Сенины подколки.       Сеня знает, что он к нему привязан, и наедине часто мог психовать, тайком ревнуя его к Алиске. Раньше ведь они с ним были совсем неразлучны, а теперь у того появилась «эта девчонка», которая забрала себе почти всё его свободное время. Но так же он знает, что Тёме все равно нравится Алиса — она добрая, смешная, понимающая и классная. И они могут легко найти общий язык, так как Алиса и в своей семье старшая сестра.       Алиса, словно считывая небольшое напряжение, тянет руку и ласково трепет Артёма по непослушным волосами:       — Не кисни, Артёмка, скоро поедете. А я буду такси вызывать, меня сегодня все бросили. До метро лениво тащиться.       Лицо Артёма вдруг на мгновение становится задумчивым.       — Не надо такси, мы тебя довезеём, — чуть небрежно выдаёт он, пытаясь сохранить невозмутимость.       Арсений чуть ухмыляется, глядя, как Тёма пытается казаться взрослым и важным. Конечно, довезут, это даже не подразумевалось обсуждаться, но ему нравится, что младший сам предложил.       — Ого, ну спасибо. Мне будет приятно, — Алиса украдкой бросает смешливый взгляд на Арсения.       Артём машет рукой, мол, да не стоит, но при этом довольно задирает подбородок. И Арсений, глядя на них, тоже — на Алису, которая так легко шутит с его вечно серьёзным братишкой, и на Тёму, который уже вовсю рассказывает ей что-то про свою тренировку, — чувствует, как внутри спокойное тепло разливается.       Вот оно — его настоящий мир. Не только равнодушный лёд и борьба с ним. А вот эти двое. Младший брат, который глядит на него, как на божество, и которому ещё только предстоит пройти через все эти муки роста, диеты и сомнения. И Алиса, его любимая, ставшая ему уже по-настоящему родным человеком за годы их дружбы. И он должен быть с ними рядом, чтобы поддерживать их и быть им опорой. Как Алиса поддерживает его.       Они выходят со льду, идут в сторону раздевалок. В узком коридоре Арсений вдруг обнимает за плечи и Алису, и подскочившего Тёму, прижимая их к себе в неловком, но искреннем объятии.       — Ты чего, душишь? — высоко тянет Артём, но не вырывается.       — Ничего. Просто… — Арсений запинается, не находя слов толком. — Чёрт, просто... катайтесь хорошо. И берегите себя. Оба.       Алиса понимает чуть больше, и поэтому просто безмолвно обнимает его за талию, пряча смущённую улыбку.       Он не говорит вслух главного: что никуда он не уйдёт с этого катка, потому что здесь уже его дом самый настоящий, а не только битва каждый день. И его родные люди. И пока они все вместе — он, его любимая, его брат, их общее, сумасшедшее, прекрасное дело — можно пережить и рост, и падения, досадные поражения и ослепляющие победы, да и вообще любые кризисы.       Потому что они — команда. Самая маленькая и самая важная. И следующий прыжок, даже если он снова не получится, он будет делать уже не один. А с мыслью о её смехе и его восторженных глазах где-то на трибуне.       И это, определённо, меняет всё. all alone in space and time. there's nothing here but what here's mine. something borrowed, something blue. every me and every you every me and every you...