Глава 16

Зима в U.A. вступила в свои права окончательно. Мороз сковал землю, превратив лужи в зеркала льда, а деревья стояли, как причудливые ледяные скульптуры, украшенные инеем. Но внутри общежития, особенно в переполненной шумом и теплом общей зоне, где 2-А готовились к Рождественскому балу, царило оживление, контрастирующее с внешней стужей. Рин сидела чуть в стороне от основного хаоса, наблюдая, как Мина и Очако яростно спорят о гирляндах, а Киришима пытается утихомирить Денки, примеряющего светящиеся оленьи рожки на Шото. Она держала в руках чашку с мятным чаем, но не пила. Ее внимание было приковано не к праздничной суете, а к фигуре у окна. Кацуки Бакуго стоял, прислонившись к стене, скрестив руки. Он смотрел не на бал, а куда-то в снежную мглу за стеклом, его профиль был резок в отражении морозных узоров. С тех пор как он согрел ее замерзшие пальцы после ледяных учений, что-то неуловимо сдвинулось. И это «что-то» пугало Рин до дрожи. «Он смотрит. Часто», – пронеслось в голове. Его взгляд, прежде оценивающий или раздраженный, теперь задерживался на ней дольше, становился глубже, словно искал что-то под поверхностью. Когда она ловила его на этом, он не отводил глаз со своей привычной дерзостью, а лишь слегка приподнимал бровь, будто бросая вызов: «Ну и что?». И в этом молчаливом вызове было что-то новое. Что-то, от чего сердце Рин бешено колотилось, а в груди поселялся странный, теплый комок, одновременно притягательный и пугающий.

Они снова работали в паре. Не на опасных учениях, а на банальном, почти бытовом задании от Айзавы: разобрать и систематизировать архив старых отчетов о миссиях в подвальном хранилище. Пыль стояла столбом, воздух был спертый и холодный. Рин сортировала папки по годам, ее пальцы покрывались серой пылью. Бакуго рычал над неподатливым замком старого шкафа. – Чертов ржавый хлам! – проворчал он, дергая ручку. – Сейчас я его… – Не взрывай! – Рин инстинктивно шагнула к нему, протянув руку. – Дай я попробую. Может, заклинило не намертво. – Ее пальцы легли поверх его, пытаясь осторожно повернуть скрипящий механизм. Контакт. Мимолетный. Но электрический. Тепло его кожи сквозь пыль, шероховатость его костяшек, сила, скрытая в пальцах. Рин мгновенно одернула руку, как обожженная. Ее щеки вспыхнули, сердце прыгнуло к горлу. «Слишком близко. Слишком… личное». Он замер, глядя на нее, а не на замок. Его красные глаза сузились, но не в гневе. В них читалось… понимание? Или то самое новое, что так пугало Рин? – Боишься, что сломаю? – спросил он, его голос звучал тише обычного, без привычной колючести. – Или боишься чего-то другого, Сакура? Рин отвернулась, делая вид, что усердно разбирает папки. – Нелепо бояться шкафа, – пробормотала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Просто архив ценен. Лучше аккуратность. Он не ответил. Просто взял отвертку из набора инструментов и молча, с неожиданным терпением, начал возиться с замком. Но его присутствие ощущалось теперь физически. Каждый его вздох, каждый шорох одежды – все казалось громче, значимее. Рин чувствовала, как ее собственная кожа горит под слоем пыли там, где коснулись его пальцы. «Это… это оно?» – панически металась мысль. «То, что было у матери? То, что превратилось в боль и страх? То, что делает тебя уязвимой?» Образ отца, его пьяный рев, его руки, поднимающиеся для удара, всплыл перед глазами, холодный и отчетливый. Любовь для Рин всегда была синонимом боли. Потери контроля. Опасной слабости.

***

– Вы описываете страх перед близостью, Рин, – спокойно сказала доктор Като, когда Рин, запинаясь и краснея, попыталась описать свои ощущения на следующей сессии. Они сидели в привычном кабинете, но сегодня рыбки в аквариуме казались Рин особенно беспокойными. – Страх, корни которого глубоко уходят в ваш травматический опыт. Вы видели, как отношения могут калечить. И теперь боитесь повторения. – Я не хочу быть слабой, – вырвалось у Рин, ее голос дрогнул. Она сжимала подлокотники кресла, пока костяшки пальцев не побелели. – Не хочу зависеть. Не хочу… чтобы кто-то имел надо мной такую власть. Чтобы мог сломать. Как он ломал мать. Как… как я чуть не сломалась сама. – Она посмотрела на свои предплечья, где под рукавом прятались бледные шрамы. Напоминание о временах, когда боль была единственным способом заглушить страх и пустоту. – Чувства – это не слабость, Рин, – мягко, но твердо сказала доктор Като. – Это сила. И уязвимость, которую вы боитесь, – не дыра в броне, а дверь. Дверь к чему-то настоящему, глубокому. К поддержке, пониманию, разделенному теплу. – Она наклонилась вперед. – Вы боитесь Кацуки? Рин задумалась. Боялась ли она Бакуго сейчас? Его гнева? Его силы? Нет. Он был взрывным, резким, но он никогда не направлял свою ярость на нее с тех пор… с тех пор как вытащил из клуба. Наоборот. Он стал ее щитом. Ее негласным союзником. «Я боюсь не его. Я боюсь того, что он может разбудить во мне. Боюсь довериться. Боюсь, что если впущу… потом будет больнее падать». – Я боюсь… доверять чувствам, – призналась она наконец, тихо. – Боюсь, что это ловушка. Красивая, но ведущая обратно в ту же яму. – Доверие – это риск, – согласилась доктор Като. – Но разве то доверие, что вы уже ему оказали – рассказав о прошлом, позволив помочь, приняв его поддержку – разве оно вас подвело? Разве он использовал его против вас? Рин покачала головой. Нет. Он использовал его, чтобы защитить. Чтобы поддержать. Даже в своей неуклюжей, взрывной манере. – Он другой, Рин, – продолжила психолог. – И вы – другая. Вы сильнее. Мудрее. У вас есть инструменты, чтобы строить здоровые отношения, а не повторять паттерны прошлого. Страх – естественен. Но позволить ему диктовать правила – значит лишить себя возможности узнать, что может быть по-настоящему хорошего. Шаг за шагом. Как всегда.

***

Рождественский бал был в самом разгаре. Зал общежития сиял огнями гирлянд, музыка лилась рекой, пары кружились в танце. Рин стояла у стола с напитками, чувствуя себя немного чужой на этом празднике жизни. Она наблюдала, как Мина и Киришима смешно нелепо пытаются танцевать вальс, как Очако и Иида обсуждают что-то с серьезными лицами, как Денки пытается пригласить Кьёку и получает сокрушительный взгляд в ответ. Она улыбалась их легкости, их беззаботности, которой ей самой так не хватало. Внезапно он появился рядом. Не шумно, не привлекая внимания. Просто встал у того же стола, наливая себе пунш. Его праздничный костюм (темный, строгий, слегка помятый) сидел на нем неожиданно хорошо, подчеркивая мощь плеч. Он не смотрел на нее сразу, будто давая ей время. – Не танцуешь, Сакура? – спросил он наконец, его голос был ниже обычного, чтобы перекрыть музыку. Рин покачала головой, делая глоток своего безалкогольного глинтвейна. – Не мое. Предпочитаю наблюдать. А ты? – Танцы – для идиотов, – буркнул он, но без прежней агрессии. Скорее констатация факта. Он посмотрел на танцпол, потом его взгляд вернулся к ней. Задержался. – Хотя… некоторые идиоты выглядят счастливыми. – В его глазах мелькнул огонек – не сарказма, а чего-то другого. Почти… теплого. Рин почувствовала, как сердце снова забилось чаще. «Он снова смотрит». Страх, холодный и знакомый, сжал грудь. «Беги. Спрячься. Не дай этому прорасти». Но ноги не слушались. Она стояла, встречая его взгляд, чувствуя, как этот странный теплый комок внутри растет, вопреки страху. Она видела в его глазах не угрозу, не насмешку. Видела… интерес. Признание. Возможно, начало того же незнакомого пути, по которому шла она сама. – Ты… выглядишь хорошо, – вырвалось у него неожиданно, резко, как будто слова были выбиты силой. Он тут же нахмурился, будто злясь на себя за эту слабость, и отхлебнул пунша. Комплимент был таким неуклюжим, таким не-Бакуго, что Рин невольно рассмеялась. Коротко, тихо. – Спасибо. Ты… тоже. Он фыркнул, но уголки его губ дрогнули. Он отвернулся, снова глядя на танцующих, но его плечо теперь почти касалось ее плеча. Тепло от него было осязаемым в прохладном воздухе зала. Музыка сменилась на что-то медленное, лиричное. Рин глубоко вдохнула. Страх никуда не делся. Он шептал о ловушках, о боли, о прошлом. Но рядом стоял он. Кацуки. Взрывной, сложный, неуклюжий в чувствах, но… настоящий. Тот, кто видел ее самое дно и не отвернулся. Тот, кто грел ее руку в метель. Тот, кто назвал ее сильной. «Шаг за шагом», – напомнила она себе слова доктора Като и свою собственную мантру. Она не двигалась, не отодвигалась. Она оставалась рядом. Плечом к плечу. Позволяя этому новому, пугающе теплому чувству пустить крошечные, хрупкие ростки где-то глубоко внутри, сквозь вечную мерзлоту ее страхов. Это было страшно. Невыносимо страшно. Но впервые за долгое время страх был не одинок. Его уравновешивало что-то новое. Тяжелое, как ответственность, но теплое, как его рука на ее пальцах в морозный день. Надежда. И доверие к нему. И, возможно, чуть-чуть – к себе самой.