Глава 1. Антикрещение

Меня сделает чище вода

(Да-да)

И чутье проведёт сквозь мрак

(Дурак)

А ружьё сквозь того, кто враг

(Ба-бах)

АИГЕЛ — Тебе кажется

      Пока тучи, навесая над Токио, хмурились, возле подъезда многоквартирного дома стояла молодая девушка и нетерпеливо стучала подошвой кед по асфальту, то и дело поглядывая на смарт часы. Экран белыми цифрами показывал время 21:23, напоминая о том, что отец опаздывает уже на ощутимые двадцать с лишним минут и, в придачу, совершенно не отвечает на телефонные звонки, на которые Садамэ сегодняшним вечером не поскупилась.       «Где его черти носят?» — раздражённо подумала девушка, попутно стряхивая с лица непослушные пряди своих длинных пепельных волос, которые растрепал ветер. Её глаза цвета глубокого индиго в свете уличного фонаря казались темнее на несколько тонов, омраченные к тому же бесстыдным опозданием отца, час назад так сильно рвавшегося забрать дочь, что Садамэ боялась, как бы он не приехал раньше времени.       Не то чтобы её отец отличался особой пунктуальностью, да и если вспомнить былые времена младшей школы, когда Садамэ уезжала домой позже остальных одноклассников из-за его регулярных опозданий, то складывающаяся сейчас картина не должна вызывать каких-либо подозрений. Однако всю обыденность сломало его сообщение: «К 21:00 буду, тучка! С тортом!»       Замечательное сообщение, но какого хрена на часах 21:25 (опаздывает на 25 минут!), а она всё ещё стоит возле подъезда своей подруги, как беспризорный ребёнок? Устало выдохнув накопившийся в лёгких воздух, она задрала голову, прикрыв слипающиеся от яркого света фонаря веки, и принялась массировать пальцами виски, чтобы хоть чуть-чуть расслабиться.       Завершающий курс академии Следственного комитета отнимал последние силы из-за надвигающихся выпускных экзаменов и защиты диплома. Именно по этой причине Садамэ весь день проторчала у подруги: они вдвоём безвылазно грызли гранит науки, зачитывая материал до тошноты и уничтожая последние нервные клетки, добавляя глубины синякам под глазами. Девушка могла поклясться, что странные пятна в виде строчек из книг до сих пор мелькают перед глазами.       Внезапный рокот мотора вырвал её из мыслей, заставив обратить внимание на въежающую во двор машину, в которой Садамэ сразу же распознала знакомую Toyota Corolla светло-серого цвета. Автомобиль неторопливо перемещался по асфальту до тех пор, пока окончательно не остановился перед девушкой. из пассажирской двери вывалился мужчина лет сорока. Седые пряди на висках, морщины у глаз глубже, чем должны быть в его годы — но улыбка такая добрая, ласковая и родная, что Садамэ непроизвольно улыбнулась в ответ.       Сунув одну руку в карман кожанной куртки, а второй придерживая лямку черного рюкзака, она разглядывала стоящего перед ней мужчину, уже в который раз подмечая насколько крутой у нее папа, ведь даже не смотря на сильную загруженность на работе, он все ровно старался уделять как можно больше времени семье, пусть и состоящей всего из двух человек. От чего-то раздражение из-за опоздания отца моментально отошло на второй план, уступая место предвкушению приятно проведенного времени за чашечкой чая с куском вкусного клубничного торта, запах которого сразу же ударил в нос, стоило двери автомобиля раскрыться. — Тучка, что ты стоишь как не родная? Запрыгивай быстрее!       Садамэ усмехнулась и пожала плечами, услышав знакомую кличку, данную ей за вечно хмурый вид. Да-да, пока все вокруг были "солнышками" и "зайками", ее нарекли "тучкой".       Стянув висевший на одном плече рюкзак, она уже начала протягивать его в руки отцу, как вдруг неожиданно сильный грохот сбоку заставил ее дернуться от неожиданности и слегка пискнуть. Садамэ слишком резко повернула голову в сторону шума, поэтому затекшая от долгого сидения шея моментально отдала колющей болью. Потирая ладонью ноющее место и хмуря брови, она присмотрелась в темноту: там из мусорного бака вылезала приличных размеров неприятно-жирная крыса, уронившая пустую стеклянную банку, разлетевшуюся на множество острых осколков после неминуемой встречи с асфальтом.       Такеши кинул на грузына мимолетный напряжённый взгляд, но быстро вернул все внимание дочери. Его лицо расслабилось — слишком заметные до этого морщины на лбу разгладились, а губы растянулась в заботливой улыбке. — Какие мы сегодня нервные, — посмеиваясь, заметил отец, попутно забирая из рук Садамэ до отказа набитый учебными материалами рюкзак. — Не слишком ли с учебой переусердствуешь?       Садамэ пару секунд исподлобья рассматривала лицо Такеши, демонстрируя скептичную улыбку — синяки под его глазами были слишком темными, плечи слишком напряженными, а голос немного хрипел, даже не смотря на то, что отец изо всех сил старался скрыть собственную усталось, за маской примерного семьянина. Сделав пару шагов вперед, она на цыпочках дотянулась до его лба, аккуратно стерев проступившие непонятно откуда капли пота и кинув насмешливое "А сам-то?", наконец забралась на переднее пассажирское сиденье машины.       Внутри запах клубники чувствовался ещё сильнее, становясь почти навязчивым и посылая фантомный ягодный привкус на кончик языка. Оставалось лишь надеяться, что сладость не окажется слишком приторной — Садамэ ненавидела огромное количество сахара в кондитерских изделиях, однако в излюбленный кофе без задней мысли кидала три чайные ложки с горкой. Это напоминало своего рода странный двойной стандарт и внутреннее противоречие, которые за пределы вкусовых предпочтений девушка предпочла бы не выпускать: жизнь не прощает метания из стороны в сторону, особенно, когда она тесно связана с правосудием.       Отец тяжело плюхнулся на водительское место, закинув портфель за заднее сиденье. Он тяжело дышал, и движения мужчины казались довольно резкими, будто чрезмерная занятость уничтожала последние нервные клетки. Откинувшись на спинку сиденья, Садамэ внимательно следила за поведением отца из-под прикрытых век. Она слушала его прерывистое, хриплое кряхтение, подмечала, как едва подрагивают пальцы, держащие ключ зажигания, и озабоченно, с долей раздражения из-за переживания за близкого, подумала: «Лишь бы на нервной почве не подхватил дурацкую простуду».       Мотор глухо завелся, машина тронулась с места, и уже через минуту Садамэ рассматривала огни ночного Токио, полыхающие самыми разнообразными, неповторяющимися красками огромных вывесок. Город не спал — он жил и дышал в унисон неутолимому ритму жизни, не терпящему промедлений. Здесь все и всегда куда-то спешили, тысячи лиц ежеминутно сменяли друг друга в неутолимой погоне за успехом. Одним словом — огромный неоновый муравейник, равнодушный к своим палачам и чужим судьбам. В этом девушка успела убедиться слишком хорошо за каких-то двадцать два года жизни.       Особенно хорошим примером этой истины стала смерть матери. Ай Роканами умирала медленно от прогрессирующего рака, пока врачи, вместо того, чтобы лечить, тоннами тянули неумолимые деньги с семьи, которую обеспечивал лишь отец, поэтому зарплаты Такиши, понятное дело, не хватало. Стала ли причиной горя злобная судьба или же всему виной безбожный капитализм? Садамэ не знала ответа, да и ответить на этот вопрос уже не стремилась, лелея собственную душу воспоминанием о предсмертной фразе нежной, как ангел, матери: «Я умираю счастливой...»       То, с какой ласковой улыбкой она произнесла те слова, подключенная к различным больничным аппаратам, невольно вызывало у Садамэ странное чувство опустошения где-то под рёбрами. Дотронувшись ладонью до места, где у нее бьется сердце, все так же не отрывая взгляда от ночного города, девушка считала размеренные удары пульса, спокойные, как штиль в необъятном океане, пока тишину не прервал громкий дикторский голос радиоведущей: «Уличные войны на границе Минато и Синагавы не прекращают набирать обороты, количество пострадавших начало переваливать за десятки. Полиция не в силах контролировать разгорающийся конфликт между преступными группировками Ватараси-гуми и Токийской свастикой».       Садамэ повернула голову в сторону магнитолы, чтобы повнимательнее послушать о беспределе в родном городе, но рука отца как-то слишком быстро нажала на кнопку переключения радиоволны: теперь там играла очередная однодневка с веселым мотивом. Девушка в недоумении посмотрела на старика, пытаясь понять этот странный порыв, и заметила, что его пальцы как-то слишком сильно сжались на руле, а взгляд напоминал холодную сталь. — Тебе, может, отпуск взять? Выглядишь жутковато, — настороженно проговорила Садамэ, разглядывая отца так внимательно, будто собиралась просверлить в нем дыру, чтобы понять причину странного смятения родителя. Такеши ответил не сразу, слишком внимательно вглядываясь в дорогу, но в конечном счете, тяжело выдохнув, ответил: — Тучка, если я уйду в отпуск, то работать будет некому, — он старался звучать как можно более непринужденно, но Садамэ уже заметила его помрачневшее выражение лица.       «Может, на этот раз ему поручили какое-то особое задание?» — этими мыслями она, наверное, пыталась дать объяснение подавленному состоянию отца и, может быть, унять нарастающее внутреннее волнение. В любом случае выдавать то, как сильно она порой переживала за отца, Садамэ не собиралась, поэтому, скрестив руки на груди и театрально закатив глаза, она с прослеживаемым сарказмом в голосе процедила: — Какое самомнение!       Такеши в ответ лишь снисходительно хмыкнул, продолжая следить за дорогой, иногда кидая мимолетный взгляд в зеркало заднего вида, на что Садамэ, в общем-то, особого внимания не обратила, снова принявшись разглядывать вывески магазинов. Вдруг ее взгляд зацепился за знакомую круглосуточную кофейню, куда она вместе с одногруппницами любила временами заскочить, в первую очередь потому, что кофе там готовили просто божественный. Облизнув губы в предвкушении дурманящего вкуса и уже ощущая этот знакомый, ни с чем не сравнимый запах, Садамэ снова повернулась к отцу, наклонившись чуть ближе, чем обычно, и энергично проговорила, при этом показывая пальцем на заведение: — Пап, останови здесь, я хочу кофе!       Текеши проследил за направлением пальца дочери, а затем едва заметно кивнул, натягивая знакомую легкую улыбку. Максимально вывернув руль вправо, он заехал на парковку, встав в самую темную и неприметную ее часть, возле какой-то подворотни. Заглушив машину, он начал снимать рабочий пиджак, небрежно откидывая его на заднее сиденье и оставаясь сидеть в одной рубашке. Все бы ничего, если бы Садамэ не заметила одну деталь: через белую рубашку просвечивали явные очертания черного бронежилета.       От такой картины девушка вскинула брови, переводя растерянно-скептичный взгляд с одежды на его лицо. В ответ отец ничего не говорил, лишь с улыбкой поддерживал зрительный контакт, приподняв одну бровь в знак вопроса (как будто, блять, это Садамэ сейчас сидела в бронежилете!). — Параноик? — с привычным намеком на подкол и скептицизм спросила девушка, растягивая губы в улыбке, будто задавая риторический вопрос с целью убедиться в догадках, а не чтобы получить реальный ответ. На это Такеши глухо посмеялся, жмуря глаза и встряхивая головой. На этот раз морщины на его лице стали глубже из-за того, что ему смешно, а не потому, что работа загоняла. Все еще пропуская смешки, он наклонился ближе к Садамэ, а затем легонько ущипнул ее за нос, как в детстве, когда она капризничала, приговаривая: — А вас кто так со старшими разговаривать учил, юная леди? Теперь вы обязаны принести мне американо в качестве извинений! — Затем он потянулся рукой к карману рубашки, доставая оттуда банковскую карту и протягивая ее Садамэ. — Беги уже, тучка, в такой час дома сидеть надо, а мы по кофейням шляемся.       Садамэ долго упрашивать не нужно, поэтому уже через мгновение она вылезла из машины, пихая карту в карман черных брюк. Однако, когда она закрывала дверь машины, то не рассчитала силу и та захлопнулась слишком резко, издав неприятный хлопок. Прошипев что-то невнятное из-за недовольства собственной неаккуратности, девушка все же направилась внутрь кофейни, сопровождаемая осуждающим взглядом отца, который свою любимую машинку хранил как зеницу ока. Первые капли холодного майского дождя неторопливо капали на кожу. Как хорошо, что сегодня молодая студентка предусмотрительно надела кожаную куртку, несмотря на то, что днем на улице было относительно тепло.       Внутри небольшой, уютной кофейни с интерьером, выполненном в темно-коричневых тонах, с рельефными стенами, было по-приятному тепло, поэтому Садамэ решительно стянула с себя куртку, оставаясь ожидать своей очереди в белом, облегающем спортивном топе. Приятный кофейный аромат смешивался с запахами огромного множества добавок на любой вкус и свежей выпечкой, которую заведение радушно предлагало гостям как прекрасное дополнение к напиткам. За высокими столиками, располагавшимися вдоль окна, сидели немногочисленные посетители, каждый занимался своим делом: кто-то работал за ноутбуком, наверняка являясь офисным работником, не успевающим выполнить план; кто-то проводил время со второй половинкой, а кто-то в одиночестве коротал вечер, тоскливо глядя в окно. Полуприглушенный свет добавлял всей этой картине особый, уютный шарм и своеобразную романтику.       Когда очередь наконец дошла до неё, девушка заказала любимый отцом американо без сахара и привычный, уже давно вошедший в каждодневную рутину ее жизни латте с двумя пакетиками сахара и карамельным топом. Подруги часто намекали о том, насколько вредным может быть такое изобилие сахара, но Садамэ лишь отмахивалась, продолжая сполна наслаждаться вкусом, попутно поедая почти несладкую булочку.       «Как там говорила Мичико? Сладкая смерть?» — с теплотой, разливающейся в груди, подумала девушка о своей, пожалуй, лучшей подруге, у которой как раз провела весь день, с переизбытком поглощая информацию о разделах криминалистики. Как никак, скоро по этому предмету их ждала сессия у беспощадного, строгого ректора, наотрез отказавшегося ставить автоматы даже за отличную учебу и отсутствие прогулов.       Вдруг ее окликнул бариста — улыбчивый молодой парниша, брюнет с кучерявыми волосами и щенячьими глазами, оповестив о том, что заказ готов к выдаче. Быстро подойдя к кассе, она начала рыться в глубоком кармане брюк, но чертова банковская карта все никак не хотела находиться. Чертыхаясь себе под нос, она все же достала несчастную пластинку и уже потянулась к терминалу, чтобы оплатить кофе, но внезапно кто-то опередил ее, приложив другую карту. В следующую секунду аппарат одобрительно пикнул, оповещая об успешной операции и, одновременно с этим, печатая чек.       Садамэ озадаченно нахмурилась, буравя взглядом незнакомую смуглую ладонь, а затем, проследовав по всей длине руки, повернула голову вправо. В следующее мгновение к озадаченности приплелась легкая растерянность, ведь рядом с ней стоял симпатичный парень с очень необычной внешностью: контраст смуглой кожи и белых, как первый, чистейший и шелковый осенний снег, распадавшихся волнами волос придавал его образу своеобразный притягательный шарм. Аккуратные черты лица можно было смело называть красивыми, особенно в сочетании со стильной одеждой, в которую он одет прямо сейчас. Большие серьги с изображением августовской карты ханафуда тоже притягивали внимание Садамэ, но самой загадочной деталью в образе незнакомца были глубокие, прожигающие ее насквозь лавандовые глаза. От него пахло знакомым, яблочным парфюмом, кажется, похожим пользовался отец, вот только к запаху незнакомца примешивалась еще одна нота, отдающая дорогим табаком и чем-то... Холодным.       Его губы изогнуты в полуулыбке, пока глаза с толикой некого анализа скользили по лицу Садамэ. Он будто оценивал ее, считывал каждое движение и изменение в мимике, видел малейший трепет белых ресниц, пока она смотрела на него почти раскрыв рот и не понимая, то ли это от удивления, то ли от того, насколько симпатичным парень ей показался. Запах обволакивающий его заставил девушку непроизвольно глубже вдохнуть: знакомый, почти родной запах, но с едким шлейфом табака и металла.       «Скорее всего, и то, и другое», — подведя итог, подумала Садамэ, прежде чем осознать, что до сих пор таращится на незнакомца тупым бараном и молчит в тряпочку. А ведь он ей, между прочим, только что кофе оплатил! — А... Эм... — Проклиная себя за то, как глупо она сейчас заикалась и, вдобавок, говорила на несколько тонов выше обычного. Садамэ подставила кулак ко рту и прочистила горло, отведя взгляд в сторону. Не решаясь снова посмотреть в лицо незнакомцу, будто если посмотрит, то точно развалится кусочки, она чуть тише пролепетала: — Спасибо вам, но не стоило...       Для полноты картины ей не хватало только покраснеть от смущения, но, благо, Садамэ не отличалась подобным уровнем сентиментальности. Да что говорить, она была в шоке от самой себя лишь от одного заикания.       «Соберись», — приказала самой себе девушка, чувствуя, как она начинает нервно колотить подошвой по полу. Как хорошо, что ее лицо вновь стало таким же непринужденно дружелюбным. Парень же, с той же спокойной и пышущей холодной уверенностью полуулыбкой, отвечал, и голос его был таким бархатным, приятным и обволакивающим, что заслушавшись, Садамэ не сразу поняла контекст сказанного: — Все в порядке, не мог же я не порадовать свежим кофе привлекательную девушку с явным нервным тиком, — сказав это, он неторопливо перевел взгляд на отбивающую ритм ногу, едва заметно усмехнувшись.       Садамэ еще несколько секунд, как в полуэкстазе, рассматривала незнакомца, но стоило смыслу сказанных слов дойти до ее мозга, как от лица моментально отлила вся кровь, а тело мгновенно замерло на месте, будто пародируя ствол дерева под позабавленным взглядом холодных лавандовых глаз. В конечном счете, пару раз тряхнув головой, она взяла своё поведение под контроль, а затем, демонстративно отвернувшись к кассе, уже привычно спокойным голосом произнесла: — В любом случае, благодарю вас, и не переживайте, нервный тик у меня обязательно пройдет, как только я вернусь домой. — Закончив реплику, Садамэ потянулась к напиткам, попутно думая о том, что незнакомцу не помешало бы поубавить высокомерия, но и тут загадочный парень ее опередил, уже вручая ей два теплых стаканчика в руки.       Она снова недоуменно вскинула брови, посмотрев на него, при этом слегка приподнимая голову, чтобы встретиться взглядами, но выражение лица парня оставалось таким же легким и непринужденным. — Не сомневаюсь. — Его голос звучал слишком ровно и притягательно, будто перед Садамэ сейчас стоял не обычный человек, а самый настоящий нефилим: такой же необъяснимый и неземной. Он украткой взглянул на улицу, будто пытаясь разглядеть там что-то, или кого-то, но также быстро вернулся к собеседнице продолжая держать стаканчики с кофе, который Садаме наконец решилась принять. Хватая преподнесённый как дар заказ, она ненароком дотронулась до его пальцев, который были неестественно холодными в сравнении с тёплой атмосферой кофейни.       Как только его руки оказались свободны, он быстро засунул их в карманы черного, по всей видимости, недешёвого пальто и, развернувшись, пошёл в сторону выхода из заведения. Однако на полпути остановился и через плечо снова посмотрел на Садамэ, только теперь почему-то без улыбки на лице. От этого взгляд фиалковых огоньков теперь показался ей каким-то слишком уж глубоким, почти интимным, будто он старался разглядеть не просто внешнюю оболочку, а саму суть её души, спрятанную слишком далеко даже для неё самой. — Хорошего вечера, — наконец произнёс он, а затем продолжил свой путь к выходу, пока Садамэ растерянно сверлила взглядом его спину. Вот так загадочный красавчик просто собирался уйти в туман, даже не назвав своего имени. Однако, набрав в лёгкие побольше воздуха, она всё же решила его окликнуть: — Постойте!       И он остановился, снова развернувшись к ней в пол-оборота и всем своим видом показывая, что ждёт продолжения реплики. Садамэ пару мгновений помолчала, подбирая в голове подходящие слова, и в конечном итоге решила спросить: — Могу я спросить ваше им-?       Ей не дал договорить резкий, как гром среди ясного неба, громкий хлопающий звук, раздавшийся снаружи. Это было похоже на лопнувшую шину автомобиля, но взволнованные взгляды посетителей заставили Садамэ заметно напрячься. Тем более она не по наслышке знала, на что ещё похож этот пугающий грохот — на выстрел из пистолета. Мгновенно нахмурившись, она быстро перевела взгляд с незнакомца на улицу, продолжая держать злосчастные стаканчики. Липкое предчувствие беды неприятно поползло по спине, пока она, не моргая, размышляла над тем, что могло произойти, а затем её с головой окатило ледяное осознание, что снаружи её всё ещё ждал отец.       Быстрым, твёрдым шагом, уже совершенно не обращая внимания на стоящего перед ней парня, который даже не шелохнулся, услышав звук, будто тот был самым обыденным явлением и частью рутины, Садамэ направилась к выходу. В голове уже вертелись разные варианты развития событий: во-первых, это действительно могла лопнуть шина, а во-вторых, совершенно не факт, что в этом обязательно замешан папа, правда ведь? Уже открывая дверь, Садамэ была уверена, что выйдет наружу и увидит отца возле машины, целым и невредимым... Но его там не было. — Что за чертовщина?.. — Напряжённым полушёпотом пробормотала Садамэ, чувствуя, как воздух становится слишком тяжёлым для того, чтобы нормально вдохнуть. Она быстро оглядывалась по сторонам в поисках отца, пока на переносице образовывалась морщинка. Нарастающее чувство тревоги давило на плечи, наваливалось тёмной пеленой на глаза, делая мир на несколько тонов мрачнее, пока небольшой дождь стремительно перерастал в самый настоящий ливень.       В какой-то момент её мозг всё же обратил внимание на тёмный силуэт, что сидел на земле, прислонившись к стене в той самой подворотне, где был припаркован их автомобиль. Сильно стиснув челюсти, Садамэ выронила кофе из рук и за считанные секунды добежала до тёмного переулка. Она уже различила отцовскую седину на висках и знакомую белую рубашку, обильно перепачканную чем-то красным... и ноги подкосились. Асфальт, прячущийся на дне лужи, встретил колени с хрустом, ладони, содранные до крови, впились в гравий, но боль была далёкой, как через вату.       Она подползла, не дыша. Рука сама потянулась к шее, ища пульс, но пальцы наткнулись на что-то тёплое, липкое, противно пахнущее медью и яблоками. От такой гремучей смеси запахов к горлу моментально подкатила тошнота, но самым ужасным, что почувствовала Садамэ, было даже не это — мокрое из-за дождя, перекошенное, бледное и неестественно осунувшееся лицо отца, который хрипел и булькал что-то невнятное, отхаркивая густые, кажущиеся чёрными в ночном освещении сгустки крови. Багровая лужа под его телом стремительно растеклась, смешиваясь с водой, пока губы мужчины с каждой секундой всё больше отливали синевой. — Пап!? — Её голос неистово дрожал, казался совсем чужеродным и незнакомым, будто это говорил кто-то со стороны, пока она отчаянно пыталась зажать рану на его шее. — Пап, что произошло!?        Казалось, кровь текла слишком обильно, будто это был красный, неконтролируемый поток водопада. Прикасаясь к коже отца разодранной ладонью, Садамэ нащупала внутри нечто слишком твёрдое, чужеродное для его тела — она нащупала пулю.       Каждая секунда была на счету, и одна за другой они неумолимо утекали сквозь пальцы вместе с шансами на выживание. Боясь не успеть, Садамэ уже было обратно рванула в сторону, чтобы позвать на помощь. Чтобы хоть кто-то наконец вызвал скорую! Но стоило ей шелохнуться, как вдруг отец до удивительного уверенно и крепко схватил её за плечо, утягивая в объятия. Так крепко он не обнимал её никогда.       Пока Садамэ с расширенными от самой невообразимой смеси эмоций глазами буравила стену, попутно пытаясь вырваться из крепкой хватки, Такеши наклонился чуть ближе к её уху и дрожащим, едва внятным голосом, делая длинные паузы, будто слова вылетали с неимоверными усилиями, произнёс: — Садамэ... Держись... Подальше от... Токийской свастики... Будь счастлива...       Будь счастлива? Он прощается с ней? Нет! Нет! Нет! Садамэ ни за что не допустит этого, пусть не смеет даже думать о чем-то подобном! Вырвавшись из хватки отца, она вновь посмотрела на его лицо: огонек в глазах стремительно гас, а взгляд становился расфокусированным, пока его рука, которой он обнимал ее, безвольно упала на асфальт. Садамэ с силой воли заставила себя сделать вдох, чтобы сохранить жалкие остатки самообладания. Как же сильно ее трясет! — Прошу, не разговаривай, скорая скоро подъедет, — сказала она, прежде чем встать и, хлюпая по грязным лужам, со всех ног побежать обратно в кофейню, чтобы хоть один несчастный зевака-трус наконец вызвал скорую. Она не позволит отцу так просто умереть! Не позволит оставить ее одну! Садамэ успеет, и тогда они еще не раз попьют вместе кофе. Садамэ успеет, и они будут счастливы. Садамэ успеет... •••       Садамэ не успела. Такеши Роканами умер через несколько минут после того, как она побежала звать на помощь.       Сидя в до ужаса холодном коридоре морга, отливавшем неприветливо синим цветом, будто бы придавая красок обрушившемуся так внезапно одиночеству, девушка пустым, безжизненным взглядом уставилась на кафельный пол, оперевшись локтями в колени. Однако видела перед собой она совершенно не серые плиты в синем цвете — она видела отца: его неестественно изогнутую под весом головы шею, его, бывшую когда-то до блеска белой, окрашенную в тёмно-красные пятна рубашку, его безжизненные, чёрные глаза, которые теперь точно будут преследовать Садамэ в кошмарах.       Капли воды, с красными разводами от прикосновений Такеши, стекали по волосам на пол, отбивая слишком громкий, почти режущий по ушам стук. Садамэ промокла насквозь, отчего зубы непроизвольно стучали от холода, однако внимание девушка заостряла лишь на фантомных прикосновениях отца, на том, как он обнимал её последний раз в своей жизни, прижимая так крепко, будто этим объятием хотел защитить дочь от всех угроз жестокого мира. «Держись… Подальше от… Токийской свастики…»       Последние слова отца безжалостным эхом гуляли в голове так отчётливо, будто он прямо сейчас сидит перед ней, опираясь на противоположную стену и также истекая кровью, прощаясь с жизнью. На секунду ей действительно показалось, что она боковым зрением заметила фигуру родного человека, но, резко подняв голову, лишь убедилась в том, что мозг снова сыграл с ней злую шутку, от которой её сердце пропустило очередной болезненный удар.       Где-то в глубине коридора слышались надрывные женские рыдания. Сегодня не только она потеряла кого-то близкого, но в отличие от другой женщины, Садамэ так и не смогла заплакать, наоборот, ее глаза оставались такими сухими, что их пекло.       «Папа бы расстроился, узнав, что дочь не пролила по нему слёз?» — Странная мысль больно уколола сердце, пробуждая необъяснимое чувство вины перед покойным родителем за отсутствие такой очевидной реакции на стресс. Но выдавить хотя бы слезинку не получилась, да и не хотелось на самом деле.       Мокрая одежда неприятно липла к телу, как плотный, непроницаемый барьер, удерживающий призраков пережитой трагедии внутри души: разбитой, пустой и холодной. Она чувствовала, как дрожь пробирает тело глубже костей, но даже пальцы не слушались, чтобы стряхнуть ледяную тяжесть. Холод был не снаружи — он пульсировал из самой сердцевины, вымораживая последние островки тепла. Садамэ могла поклясться, что с этого дня будет ненавидеть дождь всей душой.       Шарканье бахил по кафельному полу разорвало звенящую тишину. Кинув беглый косой взгляд на приближающуюся сотрудницу морга, держащую в руках дешевое белое полотенце и одетую в специальную форму, которая, как на зло, тоже резала глаза изобилием синего цвета, Садамэ, в общем-то, внимания на ней заострять и не собиралась. Она уже было снова уткнулась взглядом в пол, но вдруг боковым зрением увидела те самые синие бахилы, застывшие в полуметре от неё.       Медленно приняв ровное сидячее положение, Садамэ запрокинула голову и теперь снизу вверх смотрела на сотрудницу потемневшими, пустыми глазами, сохраняя на лице безразличный вид. Пара мучительно долгих секунд прошли в молчании, прежде чем женщина, не снимая медицинскую маску, бесстрастным, ровным голосом заговорила: — Вы дочь Такеши Роканами?       Упоминание имени отца прожгло слух, как сигнал тревоги. Сердце сжалось в ледяной ком, перекрыв дыхание, от чего Садамэ крепко зажмурилась, словно пытаясь сбежать от нарастающей боли утраты. Медленно разлипляя веки, будто просыпаясь от липкого, неприятного сна, она старалась сфокусировать внимание на профессионально спокойной и собранной работнице, отсящейся к смерти слишком равнодушно. Она ведь видит смерть каждый день.       Не найдя в себе силы подать голос, Садамэ слабо кивнула, не отрывая взгляда от непоколебимой, как скала, женщины. Та в ответ подошла еще ближе и протянула полотенце ей в руки, при этом оповещая об информации, от которой на душе с каждой секундой становилось еще тяжелее, хотя казалось, куда бы еще: — Мы закончили осмотр тела, вы можете проведать его, но перед этим... — Она оценивающе пробежалась взглядом по внешнему виду Садамэ, а затем продолжила: — постарайтесь умыться, и куртку, пожалуйста, снимите, у нас стерильное помещение.       Послушно протягивая дрожащие мокрые руки к пахнущей тошнотворной стерильностью ткани, Садамэ случайно прикоснулась кончиками пальцев к сухой резиновой, по неприятному теплу, перчатке работницы, от чего слишком резко отдёрнула руку, как от удара током. Женщина ещё какое-то время смотрела на поднимающуюся Садамэ, а затем наконец ушла, оставив её в покое. Садамэ же, совсем недолго, без особого интереса провожала её взглядом, а затем развернулась в противоположную сторону и поплелась к женскому туалету.       На ватных ногах, расфокусированно смотря в пол, слегка пошатываясь и горбясь, она шла по тёмному коридору как во сне, почти не разбирая дороги — тело само вело её в нужном направлении. Садамэ будто работала на автопилоте, в экстренном режиме, следящем лишь за жизненно важными функциями организма, чтобы девушка просто могла существовать как очередная человеческая единица в большом мире. Как один из этих ебучих бездушных муравьёв.       Стерильно белые стены и пол туалета, обложенные одинаковой плиткой, встретили её резкой, жгучей резью в глазах из-за слишком яркого освещения, пока по ушам неприятно бил шум гудящих от напряжения ламп. Прикрыв рукой половину лица, чтобы хоть как-то спасти себя от неминуемого ослепления, девушка проковыляла в сторону натертого до блеска большого зеркала без единого развода. Слишком сильный запах хлорки и остальных моющих средств едким потоком ударил в нос, отчего даже горло невольно запершило, а желудок скрутило.       Вся эта безобразно чистая картина резко контрастировала с ее жалким, потрепанным видом. До ужаса взлохмаченные мокрые волосы пепельного цвета с кровавыми следами от прикосновений умершего отца, осунувшееся бледное лицо с синеватыми ледяными губами и до невозможного глубокими синяками под глазами, которые делала еще темнее растекшаяся от дождя тушь. Мокрая одежда с такими же кровавыми подтеками, особенно сильно пострадала куртка и белый топ, на котором теперь расцветали багровые пятна. Все эти вещи Садамэ, скорее всего, выкинет в мусорку, а может быть, даже сожжет.       Больше не желая ни минуты находиться в этом продезинфицированном синтетическом аду, Садамэ небрежно сбросила грязную куртку прямо на пол, отчего белый кафель теперь был испачкан ярко-красными пятнами. Крови сегодня много. Слишком много крови её отца.       Выкрутив ручку крана на полную, она подставила разодранные ладони под мощную ледяную струю, беспощадно смывая остатки запекшейся крови, пока сильный напор успокаивающе шипел, прерывая гул невыносимой тишины. Набрав в руки побольше мыла, она как следует растерла их, не обращая внимания на протестующе пощипывающую кожу, а затем принялась умывать лицо, уделяя, пожалуй, чрезмерное внимание каждой клетке кожи, порой надавливая слишком сильно. Садамэ резко остановилась, замирая на месте и отодвигая руки от лица. Ей не показалось? Пока она дышала, ворвавшийся в нос аромат показался ей фантомным, однако стоило девушке принюхаться получше, как горькое сознание вперемешку с новой волной невыносимой боли острыми клешнями впилось в мозг. Это блядское мыло пахло яблоками!       Запах ударил в самое основание черепа, в ушах неистово запищало, а к горлу подступила жгучая кислота, стремясь вот вот вырваться наружу. Садамэ что есть сил пыталась контролировать мерзотнейший рвотный позыв, но горло предательски сжалось, выталкивая наружу ком в виде остатков сегодняшнего обеда. Пока ее организм с бюлькающими звуками выталкивал отвратительное на вкус содержимое желудка наружу, мыльная вода попала в широко открытые глаза, заставляя те протестующе щипать и краснеть.       Мощная струя воды из под крана все также продолжала неумолимо разрезать тишину и пускать легкие брызки в стороны и когда Садамэ почувствовала, что уже окончательно вывернута на изнанку, начала судорожными почти истеричными движениями смывать остатки яблочного запаха, который в смешении с химическими добавками казался особенно мерзким.       Закончив, она неаккуратными движениями оторвала достаточно большой кусок бумажного полотенца и принялась неаккуратно вытирать мокрое лицо, благополучно забыв о предоставленной ранее работницей тряпке. На негнущихся ногах и плывущим перед глазами миром, Садамэ буквально вылетела из туалета, всем весом навалившись на дверь, а затем неуклюже падая на пол, прислонившись спиной к противоположной стене.       Девушка дышала так часто и так глубоко, что казалось, будто она задыхалась и теперь отчаянно пытается восполнить остатки кислорода, кровь окончательно отлила от лица, делая её визуально еще бледнее.       Головокружение и противный писк отступили не сразу, но даже когда Садамэ поняла, что истерика отошла, она все ровно не решалась встать со своего места, продолжая опираться на ледяную стену оголенными плечами и прорезая взглядом пустоту. Точно ли она готова увидеть его труп?..       «Нет! Черта с два я пойду на это смотреть, я не выдержу!» — с какой-то неожиданно истеричной агрессией подумала Садамэ.       Резко встав со своего места, девушка с странной решительностью, зарождающейся в доневозможности потемневших глаз, посмотрела в сторону выхода. Да, она просто уйдет домой и уже там будет переваривать всё случившееся, а завтра, когда хотя бы немного успокоится, будет решать все проблемы. Стук пары уверенных, на удивление твердых, импульсивных шагов — как подтверждение принятого решения, но они также быстро прекратились: Садамэ вновь застыла в нерешительности. Что она сейчас собирается сделать? Уйти домой, чтобы отдохнуть? Сбежать... От чего? От суровой реальности?       Медленно перевернув голову в противоположную сторону, она увидела всё тот же холодный, чужеродный коридор морга, где стояла как на перепутье, пытаясь принять правильное решение. Сине-лиловые глаза неторопливо пробегали по деталям коридора, цепляясь за самые, казалось бы, незначительные детали: небольшую ржавчину на железной лавочке, номера и названия кабинетов, не выключенный ею кран в женском туалете, который продолжал неистово шипеть от напора, сливаясь с шумом больничных вентиляторов из воспоминаний.       Она вспомнила, как в детстве отец водил её в больницу каждый раз, стоило ей только пожаловаться на малейшее недомогание. Вспомнила свою детскую радость, когда в больничной аптеке помимо горьких лекарств ей покупали сладкий гематогеновый батончик. Она вспомнила мягкую, добрую улыбку отца и буквально почувствовала кожей тот знакомый тёплый летний ветерок, когда она подходила к машине, стоящей на парковке. Но это лишь иллюзии, правда?       Она всё так же чувствовала пустоту внутри себя, но теперь это больше успокаивало, чем напрягало. Странный фоновый шум в виде неугасающих эмоций сменился в какой-то мере расслабляющим штилем, давая лёгкую передышку после огромных нагрузок на организм. Медленно закрыв глаза, она погружалась в темноту собственного сознания, принимая в голове решение, хотя она уже и так знала, что сделает...       Она осталась. Стояла в дверном проёме, чувствуя, как подрагивают колени, пока отец лежал неестественно неподвижно. Безжизненное спокойствие на его лице было страшнее предсмертной гримасы — будто смерть украла не только дыхание, но и все морщины забот.       «Больше не будет ночей, когда он не спал из-за работы», — промелькнуло в голове, и эта мысль обожгла горьким утешением.       Садамэ не помнила, как подошла к столу из нержавейки. Она разглядывала неестественно бледные черты лица, почти сливающиеся с седыми прядями на голове, но лишь почти, ведь седина отдавала серостью, а лицо — не белизной снега, а оттенком восковой свечи — желтоватым, полупрозрачным на скулах. Его крупные кисти, исцарапанные при арестах, были сложены на груди. Ногти синели у оснований, будто впитали чернильную тень недавней трагедии. Она знала каждую трещину на этих пальцах — тех самых, что щипали её за нос пару часов назад. Взгляд также прошелся по небольшому шву на шее, но Садамэ принципиально как можно скорее отвернулась, стараясь не вспоминать, что именно там она нащупала твердую пулю, пока пыталась остановить кровотечение. — Как же я без тебя буду, папочка? — слабым, осевшим полушёпотом пробормотала она, чувствуя, как ноги слабеют, и она медленно оседает на пол, до скрипа сжимая белоснежную ткань, которой был накрыт труп. Теперь она смотрела на него снизу вверх с каким-то тоскливым отчаянием, пока перед глазами возникали картинки, как в детстве, когда по ночам она прибегала к нему спящему и, сидя возле кровати, буравила взглядом, когда ночные кошмары мучили маленькую девочку. Садамэ помнила, как боялась его разбудить, не хотела лишний раз тревожить, но всё равно продолжала тихим мышонком сидеть возле кровати, зная, что ни один монстр мира не утащит её, пока она рядом с папой.       Нечто мокрое и тёплое неожиданно прокатилось по коже: первая слезинка неторопливо стекала по щеке, недолго задерживаясь на коже, прежде чем окончательно с глухим стуком упасть на кафельный пол. Затем ещё один стук, и ещё, и ещё — невольно пущенная слеза дала волю всем остальным. Садамэ плакала, уткнувшись лбом в холодный металл, тихо, иногда всхлипывая, но и этого хватало, чтобы наконец выплеснуть накопившиеся эмоции. Ей нужно было поплакать. •••       Садамэ детально не помнила, как долго рыдала над телом отца, как вызвала такси и как вернулась в женский туалет, чтобы подобрать заволявшуюся куртку, оставляя после себя алые разводы на полу. Не помнила, как в полусознательном, туманном состоянии забралась на заднее сиденье машины и как вручила водителю наличку в бо́льшем количестве, чем следовало бы. Но зато теперь, уткнувшись виском в холодное, покрытое конденсатом окно и разглядывая размытые, как в тумане, никогда не угосающие огни Токио, она чувствовала себя реальнее самых неопровержимых законов физики.       Она особенно хорошо чувствовала, как воздух вентилирует легкие, чувствовала каждый мокрый волосок на теле, каждую мурашку. Слишком хорошо видела каждый оттенок изобилующих синим цветов. Да, синяя дымка будто легла полупрозрачным слоем на каждый пиксель мира, как если бы этот цвет был встроен в самую сетчатку её индиговых глаз.       А в голове было пусто, и пустота эта приносила долгожданное физическое успокоение — все напряжённые до этого мышцы одна за другой расслаблялись вместе со свинченными нервными клетками. Слёзы послужили хорошим успокоительным, по крайней мере, благодаря им Садамэ взяла передышку.       Она не думала о том, что теперь будет делать, оставшись сиротой. Сил думать просто не было, поэтому Садамэ сделает это потом. Да, завтра она разберется с документами, полицией, похоронами... Завтра. Сегодня же девушка предпочла бы просто не рассыпаться в пыль прямо на заднем сиденье такси, пока водитель с счастливой улыбкой радовался большим чаевым.       На самом деле, его улыбка неимоверно раздражала: настолько мерзко растягивались его губы, открывая вид на кривые жёлтые зубы. Второй подбородок безбожно свисал вниз, делая и без того жирное, страшное лицо водителя ещё более уродливым, а его толстые пальцы-сардельки неловко выкручивали руль. И как вишенку на омерзительном торте, Садамэ внезапно уловила едкий запах пота, от чего она брезгливо поморщила нос.       «Весело тебе, уродец?» — мысленно обратилась она к нему, не скрывая явного презрения в своём потемневшем взгляде. Какое право имел этот жадный червь радоваться, когда сама Садамэ разваливалась от горя? За всю свою жизнь девушка не могла вспомнить моментов, когда у неё могли бы возникнуть проблемы с контролем эмоций, но сейчас... Сейчас воображение рисовало красочные картины, как ногти безжалостно царапают жирную кожу мерзавца в надежде навсегда стереть отвратительную улыбку с лица жадного ублюдка. Кадры мелькали перед глазами так детально, так красочно, что челюсти, как на автомате, стиснулись до скрипа, а ладони неосознанно сжались в тугие кулаки, от чего на коже оставались следы от ногтей.       Но Садамэ знала: это ненормально, она не имела права срываться на незнакомого человека, независимо от того, как велико её горе. Тем более что она сама дала ему денег больше положенного. Тем более что к смерти отца мужчина причастен не был...       Как только машина приехала на нужный адрес, девушка, не прощаясь, пулей вылетела из салона автомобиля, будто сбегала из комнаты кошмаров. Не рассчитав силу, она слишком громко хлопнула дверью, и в ответ на это из салона послышались глухие, скорее всего нецензурные, ругательства в сторону Садамэ, которые в следующую секунду были заглушены ревом мотора: таксист уехал, оставив её одну.       Девушка еще несколько секунд буравила взглядом отделяющийся капот вишнево-красного автомобиля, прежде чем наконец глубоко вдохнуть пропитанный озоном после дождя воздух, а затем шумно выдохнуть, забирая холодными ладонями собственные волосы и до боли сжимая их. Недолгое, иллюзорное чувство спокойствия исчезло слишком быстро, сменяясь необъяснимым гневом на случайного человека. Так не должно быть.       «Возьми себя в руки», — настойчиво требовал голос в голове, пока Садамэ крепко жмурилась, из-за чего на переносице появлялась морщинка и загудело в ушах. Сейчас ей нужно успокоиться и спокойно доехать до дома на машине, никакие эмоциональные всплески недопустимы.       На парковке было пусто, лишь только все та же светло-серая Toyota Corolla одиноко стояла возле подворотни, где и припарковал её отец. Кофейня тоже была открыта, но посетителей в ней уже не было, а тот самый доброжелательный кучерявый бариста мирно спал прямо за кассой. Садамэ ни секунды не хотела задерживаться в этом месте, по крайней мере не сегодня. По крайней мере, не сейчас. На самом деле она предпочла бы вообще не возвращаться, но плата за штрафстоянку едва ли станет приятным событием в жизни.       Нащупав в кармане брюк знакомый ключ зажигания с брелком в виде их с отцом совместной фотографии, она сжала его в ладони чуть сильнее, чем требовалось. От чего-то в груди становилось тяжело от осознания, что казалось бы такую незамысловатую безделушку отдал в руки не родной человек, а сотрудник морга. Быстрым шагом, не собираясь пребывать здесь еще хоть на секунду дольше, чем она могла бы вынести, Садамэ прошагала к машине, открыла ключом дверь и моментально забралась на водительское сиденье.       Казалось бы, осталось всего-то доехать до дома, закрыться в комнате и, не раздеваясь, уснуть прямо на полу и проспать до самого утра, если, конечно, организм позволит. Но тут, как гром среди ясного неба, в нос ударил знакомый приторный запах клубники: торт, который они с отцом собирались отведать по возвращении домой, всё еще лежал на заднем сиденье. Садамэ оцепенела, словно в параличе, так сильно сжав обтянутый кожей руль, что тот протестующе заскрипел. В ушах снова противно запищало, а перед глазами мелькали флешбэки последнего отцовского сообщения: «К 21:00 буду, тучка! С тортом!» — Но время 01:32, почему мы с тобой до сих пор не дома?... — осипшим, слабым шепотом пробормотала она, не отрывая взгляда от дороги, как вдруг взгляд зацепился за большое красное пятно на асфальте и стене — именно здесь его застрелили... Секундное, парализующее молчание и всё такой же неотрывный взгляд на место смерти, а затем... — Блять!!! — как гром среди ясного неба прозвучало надрывное ругательство, заглушенное моментальным сигналом автомобильного гудка: в приступе ярости Садамэ с силой ударила кулаком по рулю и дергано откинулась на спинку кресла. Немое отчаяние вновь перерастало в истеричную агрессию.       До боли стиснув челюсти и сведя брови к переносице, она быстро вышла из машины и направилась в сторону круглосуточного алкогольного магазина, стоявшего неподалёку. Изначально она не собиралась пить, но судьба-злодейка будто специально доводила до белого каления, заставляя совершать самые безрассудные поступки. Купив бутылку дешевого саке, выбранного наугад, девушка вернулась обратно, резким движением повернула ключ зажигания и, превышая скорость, понеслась домой.       Первый глоток был сделан еще на парковке возле многоквартирного дома, как только машина заглохла. Цена саке давала о себе знать: горло неистово жгло, глаза неприятно слезились, а в животе будто растопили печь, как будто в бутылке был чистый спирт, а не заявленный алкогольный напиток. Но Садамэ было плевать, в какой-то мере она даже хотела причинить себе боль, да и язык рано или поздно привыкает и не к такому пойлу, верно?       Неся злощастный торт в одной руке и держа горлышко бутылки в другой, она поднялась на седьмой этаж, а затем, поставив предметы на пол, принялась открывать входную дверь в собственную квартиру, которая, как на зло, открылась не сразу из-за заедающего замка. Все же открыв чертову дверь, девушка подняла припасы и, пошатываясь, зашла в темное помещение.       Дома тихо, лишь слабый гул холодильника доносился до ушей откуда-то из кухни. Включив слабый свет в прихожей, Садамэ так и не решилась пройти дальше — она просто сползла по двери вниз, усевшись на коврик с банальной надписью "Добро пожаловать" и открутила жестяную крышку бутылки, чтобы снова сделать большой глоток жгучего спиртного месива.       Она привалилась к двери, чуть согнув колени и облокотившись затылком о твердую поверхность, будто тело не в состоянии нести собственный вес. Взгляд, остекленевший от саке, буравил слишком чистые, почти больничные обои — те самые, что отец клеил, когда ей было десять. Тогда они казались облаками. Теперь это лишь бездушная фактура.       Дыхание ловило знакомые запахи: пыль книг, воск паркета, едва уловимый аромат папиного яблочного одеколона. Но сквозь них пробивалось что-то чужеродное: запах крови с рукава куртки, кисловатый дух дешевого алкоголя, а под ними — сладость клубники из торта, стоящего неподалеку.       И ведь именно Садамэ принесла в дом эти отвратительные, оскверняющие почти святое для нее место, запахи. — Неправильно, — прошептали ее синие губы, а затем взгляд снова зацепился за прозрачную упаковку торта, перевязанную темно-синей лентой. Кондитерское изделие было испечено в форме сердца, покрыто белым кремом и для декорации по краям расположились такие же кремовые бусины.       Она потянулась к сладости, зажала в пальцах шелковую ткань и, неуклюже поднявшись, поплелась в сторону кухни. Она хотела отрезать от него кусочек и съесть, запивая дешевым алкоголем. Папа купил торт для неё, так ведь? Ну так почему бы и не ощутить сладкий клубничный вкус как в знак уважения умершему? Решено, она хочет съесть этот торт.       Поставив выпечку на стол, она открыла столешницу и быстрым движением достала оттуда нож с деревянной рукояткой, а затем быстро разрезала упаковочную ленту и сняла прозрачную крышку. Садамэ занесла руку над тортом, держа нож так, будто планировала его зарезать, но, почему-то не решаясь все же нанести удар, девушка застыла, чувствуя, как рука начинает подрагивать.       Смотрела, думала, не решалась, ненавидела и страдала, но, в конечном счете, абсолютно ничего не делала. Также, как и не сделала, когда он умирал. Может, если бы Садамэ не растерялась, то отец все еще был бы жив? Может, она сама виновата в его смерти? Если бы она не попросилась остановиться возле кофейни, то трагедию можно было бы избежать? Это она во всем виновата?!       Нож с силой воткнулся в самую середину торта, прежде чем Садамэ успела хотя бы подумать. Движение получилось каким-то машинальным, но при этом слишком точным, прицельным и четким, как выстрел из винтовки, будто само подсознание уже давно просило сделать нечто подобное, но Садамэ не позволяла себе этого сделать.       Запах клубники ударил в нос с новой силой, пока из-под проколотого места, где все еще торчал нож, тонкой, неторопливой струйкой вытекал ярко-красный клубничный джем, так хорошо контрастирующий с невинным белым цветом. Так хорошо имитирующий кровь.       Взгляд Садамэ прилип к этому месту: к красному на белом, к струйке, ползущей так же неторопливо, как та, что растекалась по асфальту под отцом. В глазах поплыло, картинка раздвоилась: торт на столе и то место в переулке — багровая лужа, смешивающаяся с дождем. Одно и то же. Кости вдруг наполнились расплавленным свинцом, тяжелым и ядовитым. Тишина. А потом — взрыв.       Рука сорвала нож из торта и швырнула его через всю кухню. Лезвие лязгнуло о холодильник. Но ярость только нарастала. Она смахнула со стола все, что попало под руку: чашки, салфетницу, коробку с чаем. Фарфор зазвенел, картон взвизгнул. — Ублюдки!!! — выкрикнула она, не понимая, к кому обращается: к убийцам, к горю, к этому проклятому торту, к самой себе. Запыхавшись, она схватила стул и со всей силы тряхнула им, затем обрушила на пол кастрюли с верхней полки. Грохот эхом отдался в пустой квартире, но не принес облегчения, только новую волну бессильной ярости, что так и требовала выхода наружу.       Ей было мало кухни. Она перешла в гостиную, швыряя вазы, опрокидывая семейные фотографии, книги и остальные смешавшиеся в одну непонятную массу безделушки. Садамэ пыталась выместить всю нестерпимую злобу на мебели, дать волю неутешной скорби, что никак, совершенно никак, не хотела угасать. В какой-то момент руки добрались и до рабочей папки отца, которая также стремительно полетела в стену. Вместе с огромным количеством различных бумаг оттуда вылетала странная фотография, упав прямо в мусорку. Но ей было абсолютно плевать! Пусть вся его работа горит синим пламенем! Это из-за нее он был таким уставшим! Из-за нее находился дома намного реже положенного! Из-за этой блядской работы он умер сегодня ночью!!!       Она резко замерла, держа в руках гриф старой акустической гитары, которую ей подарил отец на тринадцать лет. Пальцы онемели, вдруг потеряв силу.       «Он умер из-за работы…» — мозг, как мантру, прокручивал одну и ту же мысль, пока руки медленно опускали музыкальный инструмент на пол. Свет ярких фонарей Токио пробивался в окно, освещая хаос, устроенный ею в порыве неконтролируемых эмоций. Дыхание сбилось. Глаза медленно обводили последствия истерики, цепляясь за каждый осколок, за каждую щепку и вырванный листочек из книги.       И тут в поле зрения попала фотография. Луч фонаря, пробившийся сквозь окно, освещал смеющиеся лица на пожелтевшем снимке: папа, его черные как смоль волосы чуть растрепаны, глаза блаженно прищурены от смеха, а на его широких плечах – мама. Ее белоснежные локоны рассыпались по его рубашке, а руки, сложенные в сердечко, казались хрупкими крыльями бабочки. Такими они были до болезни. До ночных дежурств отца. До пустоты в доме.       Садамэ замерла. Весь гнев, вся ярость утекли сквозь пальцы, оставив ледяную пустоту. Она осторожно, будто боясь разрушить нечто святое, извлекла снимок из осколков. Кончики пальцев скользнули по гладкой поверхности, желая полностью погрузиться в эту радостную атмосферу. Она впилась взглядом в знакомые черты, ища в них ответа, утешения, осуждения… Но счастливые лица молчали, и это молчание резало глубже любого стекла. — Что я делаю?.. — почти беззвучным, отчаянным шёпотом спрашивала она у фотографии, но никто не отвечал. Неохотно оторвав взгляд от того, на что она была готова смотреть вечно, забыв обо всех бедах мира, Садамэ снова обвела взглядом последствия своего глупого поступка. Холодное и липкое чувство стыда накрыло её с головой, а в душе уже образовался тяжёлый, невыносимый камень вины. Мир отобрал у неё близкого человека, и она, вместо того чтобы чтить память умершего, чуть не разрушила то немногое, что от него осталось.       Еще пару мгновений посмотрев на фотографию, она дрожащими руками положила ее обратно на пол, а затем, чуть пошатываясь то ли от алкоголя, то ли от чрезмерной усталости, Садамэ поплелась в ванну, будто пробиралась сквозь густой, непроглядный туман, застилавший не только комнату, но и сознание. Отступившая злость забрала с собой и оставшиеся силы; возможно, это сакэ наконец ударило в голову. Ноги казались чужими: будто налитыми свинцом и в то же время ватными, не слушающимися       Выключатель щелкнул, и в ответ на это в ванной зажглась слишком тусклая лампочка, которая моментами еще и моргала. Отец собирался поменять ее на днях, но, кажется, теперь Садамэ придется самостоятельно с этим разбираться, если она, конечно, захочет.       В голове снова появился неконтролируемый белый шум, перемешивая мысли, а поле зрения неумолимо смазывалось, но это не помешало неловкими, заторможенными движениями нащупать кран и поднять его вверх, при этом максимально выкрутив в сторону с синей отметкой. В трубах забурлил сильный ледяной поток воды, а через секунды он, сильно зашипев, вырвался наружу, брызгая во все стороны и попадая на выложенный плиткой пол, стены, стиральную машину. Плевать.       Садамэ вышла из ванной, но лишь для того, чтобы забрать из прихожей наполовину пустую бутылку сакэ. И как только она вернулась, то сразу же, даже не снимая куртку, залезла в ванную, подставляясь под мощные струи ледяной воды.       Ледяная вода моментально ударила по коже, вызвав короткий, хрипный, судорожный вздох. Одежда, кожа и не успевшие окончательно высохнуть волосы моментально намокли, и даже плотная кожанка не спасала от морозного, обжигающего душа. Тело не заставило долго ждать реакции: почти сразу мышцы начали сокращаться, будто пытаясь сжаться в комок, лишь бы сохранить хоть каплю тепла, зубы неимоверно застучали, а глаза неосознанно округлились, подобно клешням зацепившись за невидимую точку в ванной, а в голову будто забивали сосульки, особенно сильно отдавая в уши.       Но Садамэ не собиралась хоть на миллиметр сдвинуться с места: ей нужно вернуть холодный разум, ей больше нельзя поддаваться ненужным эмоциям и разрушать то, что осталось. Она больше не имела права на слабость — нужно было решить, как жить дальше и что делать, как поступить правильно.       Сидеть и рыдать в углу может каждый, но в память о покойном отце, который совершенно не жалел себя ради благого дела, который оставлял последнее здоровье ради того, чтобы сохранять порядок в обществе и спасать чужие жизни, в память о родителе, погибшем из-за желания восстановить справедливость, Садамэ будет сильной. Ради него! Ради того, чтобы смерть Такеши не была напрасной.       Он умер из-за работы? Не-е-ет. Он умер из-за выблядков, что возомнили себя королями и решили, что имеют право вершить чужие судьбы, ломать, колечить и разрушать ради собственной выгоды.       Садамэ вспомнила странное поведение отца сегодня вечером: опоздание, слишком усталый вид, нервные и резкие движения, поглядывание в зеркало заднего вида, бронежилет и то, как резко он выключил радио, когда новости вещали о конфликте между преступными группировками. Воспоминания мелькали перед глазами как отдельные кадры фильма: ярко, быстро и отчётливо. Но потом в ушах снова прозвучал до боли знакомый, слабый голос: «Держись... Подальше от... Токийской свастики...»       Стук зубов вдруг стих. Не потому, что стало теплее, а потому, что внутри что-то щёлкнуло, как предохранитель. Пустота обрела форму — острую, цельную, поглощающую все краски вокруг. Тело, которое ещё пару мгновений назад билось в бесконтрольной дрожи, гранича с судорогами, снова поддавалось контролю и теперь было твёрдым, почти несгибаемым. Бледное лицо отражало пугающую, стальную решимость: глаза потемнели на несколько тонов, светлые брови сведены к переносице, а челюсти с силой сжаты до скрипа. Поднеся к губам бутылку со знатно разбавленным водой сакэ, она сделала пару мощных глотков.       Да. Она будет держаться подальше от Токийской свастики, но лишь тогда, когда лично отыщет выродков, причастных к убийству, но не посадит, а закопает в сырой земле, где им самое место. Да. Найдет и закопает.