Глава 2. Большие игрушки

Люблю этот город, но он молчит по ночам

Безоружен, убит, своих похорон безучастный свидетель

Равнодушный к своим палачам

Похоже кто-то решил, что мы наивны, как дети

Вельвет — Продавец кукол

      Серое утро встретило Садамэ резкой, колющей болью в голове и неслабым першением в горле, усугубляемым насморком. Мало того, что последствия вчерашнего ледяного душа и бутылки дешёвого алкоголя не заставили себя ждать, так ещё и бардак никуда не исчез: различного рода вещи, иногда безнадёжно сломанные без возможности восстановления, хаотично валялись на полу вместе с ней. Да, Садамэ, мокрая и пьяная, уснула прямо на полу в самом центре устроенного ею хаоса. Прямо-таки картина в стиле мрачного абстракционизма.       Вставать было не менее неприятно: спина в области лопаток, как и шея, неприятно заныли из-за неудобной, твёрдой поверхности для сна. Массируя рукой затекшие места, Садамэ слипающимися от сна и болезненной жгучести глазами посмотрела на электронные часы, на которых яркими зелеными огоньками мерцало время 05:10. Устало вздохнув, Садамэ тяжело поднялась на ноги и шаркающими шагами направилась на кухню, попутно скидывая с плеч кожаную куртку, носка которой вдруг начала доставлять дискомфорт, прямо на пол.       На полпути она случайно пнула что-то твёрдое. Недоуменно опустив голову вниз, она увидела пустую бутылку вчерашнего сакэ, которая после встречи с её ногой с неприятным звуком покатилась по полу. Какой же беспорядок она всё-таки устроила…       Тихо бормоча невнятные ругательства себе под нос, девушка зашла на кухню, где всё ещё пахло, но уже не так сильно, как вчера, клубникой. На кухне дела обстояли не лучше, чем в гостиной, возможно, даже хуже, поэтому Садамэ пришлось смотреть себе под ноги, чтобы ненароком не наступить на острый осколок какой-нибудь разбитой тарелки. Подняв с пола электрический чайник и налив в него воды, она тихо молилась всем богам, чтобы он работал. И, о чудо, он работал.       Не работали, пожалуй, только мозги у Садамэ, давшей слишком большую волю эмоциям вчерашней ночью. Да, ей было больно. Да, возможно, особую роль сыграло сакэ. Но разве это её оправдывало? Нет. «Папа бы, наверное, начал читать мне нотации…» — с какой-то особой, отчаянной грустью подумала она, несчастным взглядом смотря в пол, как если бы её действительно ругали за провинность. Сейчас Садамэ была готова пойти на всё, лишь бы услышать строгий голос отца. Она бы с упоением слушала любой укор, выдержала бы любой недовольный взгляд, наслаждаясь тем, что он просто есть. Злой, как всегда уставший от работы, но зато рядом. Но его больше нет рядом, зато есть Токийская свастика.       Воспоминание о клятве, которую она сама себе дала, сидя под струёй ледяного душа, всплыло очень отчётливо, вместе с ядовитыми, расползающимися по телу черной массой эмоциями гнева и ненависти. Ладони мгновенно до скрипа сжались в кулаки, взгляд стал твёрже стали, а губы сжались в тонкую полоску.       Ей больше нельзя, свернувшись в комок, рыдать в подушку и позволять горю делать её слабой, ведь убийцы отца всё ещё бродят по улицам Токио, даже не придавая значения вчерашнему убийству. Наверное, это для них как сходить в магазин за хлебом, но Садамэ не позволит этим ублюдкам так просто запятнать честь Такеши — он был слишком хорошим человеком, чтобы вот так умереть.       Выключатель закипевшего чайника громко щёлкнул, нарушая натянутую, как струна, тишину. Словно на автопилоте, она налила в первую попавшуюся кружку кипяток, бросила туда щедрую порцию растворимого кофе и сахара, даже не помешав. Но пить это варево не было сил. Вместо этого она, оставив горячий стакан остывать на столе, побрела в ванную       Там, в запотевшем зеркале, её ждало чужое отражение. Не Садамэ Роканами, выпускница академии, а какая-то измождённая тварь. Лицо одутловатое и бледное, как у утопленницы. Глаза — два щелевидных заплывших провала, обрамлённых фиолетовыми тенями, которые не скрыть никаким тональным кремом. А волосы… Светлые пряди слиплись в безжизненные сосульки, торчащие в стороны — точь-в-точь как у тех несчастных, кого она видела в отчетах отца по наркопритонам. «Только посмотри на себя» — Прошипел внутренний голос, пока девушка ненавидящим, потемневшим взглядом вцепилась в собственное отражение, рассматривая каждую отталкивающую деталь, будто тем самым пыталась избавиться от несовершенств. — «Вот во что ты превратилась за одну ночь. И ты собираешься в таком виде идти в полицию? Чтобы тебя приняли за сумасшедшую?»       Сжав зубы, она с силой стянула с себя вчерашнюю одежду — эту вторую кожу, пропахшую потом, дешёвым саке и… едким, металлическим духом запёкшейся крови. Белый топ с алыми разводами шлёпнулся на кафель с тихим, обвиняющим звуком. Садамэ пнула его ногой в угол, подальше от глаз.       Она пустила воду почти кипятком, чтобы пар заполнил помещение и выжег всё до последней молекулы прошлой ночи. Пока ванна наполнялась, её взгляд упал на бритву отца, аккуратно лежавшую на полочке. Рука сама потянулась к холодной рукояти. Один быстрый, точный взмах — и можно навсегда перерезать эту нить боли, что сжимает горло тугим узлом… Но нет. Это был бы слишком лёгкий выход. Слишком трусливая, мерзкая смерть, которая стала бы лишь большим оскорблением памяти отца, ведь он умер сражаясь, пока его бестолковая дочурка думала так просто сдаться.       Она резко отдернула руку и сунула лицо в струю ледяной воды из-под крана, задерживая дыхание, пока в лёгких не заныло, а в висках не застучало. «Очнись. Соберись. Не буть такой слабой.»       Как только ванная была до предела наполнена, Садамэ с облегчённым вздохом погрузилась в почти обжигающую воду. Грязь, косметика и прошлая жизнь растворялись, поднимаясь к поверхности маслянистыми разводами. Она провела ладонью по коже, смывая невидимую скверну, и на мгновение ей показалось, что вместе с водой в сток уходит та девушка, что всю ночь рыдала на полу.       Только вот холодная, почти мертвая пустота все еще сидела где-то внутри, в области сердца, совершенно не собираясь уходить, будто с каждой секундой, подобно коррозии, она распространялась от сердца по венам, отравляя и без того покалеченный разум. Казалось, что в какой бы кипящий котел ни опустилась Садамэ, это неприятное чувство все равно останется таким же ледяным ядом, не покидая ее даже в том случае, если бы она сварилась заживо. От этого холода хотелось спрятаться, но возможности не было, ведь как можно сбежать от того, что находится внутри тебя и претендует на то, чтобы стать частью твоего внутреннего «я», исказить его и поломать?       Медленно набрав в легкие побольше воздуха, Садамэ прикрыла усталые веки и с головой погрузилась под воду, чувствуя, как обжигающая жидкость разогревает холодную кожу на лице. Вылезать совершенно не хотелось: та странная, булькающая тишина доставляла непривычное, почти наркотическое чувство умиротворения, да и осознание того, что за пределами теплой ванны её ждёт вызывающий неприятные мурашки холод одинокой квартиры с её полуразрушенным внутренним видом, желания выйти не добавляло.       Но запасы кислорода быстро иссякали, поэтому Садамэ пришлось вынырнуть наружу под мерцание неисправной лампочки. Прижав к себе ноги, девушка буравила взглядом стену и думала о том, где же ей откопать силы, что иссякли сразу после пробуждения, ведь впереди её ждали тяжёлые, очень тяжёлые дни…

•••

      В полицейском участке, интерьер которого выполнен в светлых тонах, было как-то по-неприятному шумно. Множество работников суетливо носилось из стороны в сторону, перетаскивая различного рода бумаги с недовольными, уставшими от рутинной работы лицами. Слишком громко люди стучали пальцами по клавишам, и слишком резко звенел в ушах писк несмолкающих телефонных звонков. Все эти звуки смешивались в неприятный фоновый шум, на который Садамэ старательно пыталась не обращать внимания, но измотанный организм был слишком чувствителен, а потому голова у девушки раскалывалась так, будто ее от души поколотили молотком.       Стоя посреди этого будничного ада суетящихся лиц, Садамэ не могла понять, что в этом участке стало для нее большей пыткой: давать показания в холодном, сером кабинете, снова вспоминая все ужасные события прошлой ночи, или пытаться вынести этот нескончаемый поток шума, который с каждой секундой становился еще громче, будто кто-то специально выкручивал кнопку громкости на максимум, лишь бы доставить девушке еще больший дискомфорт.       Сильно хмуря брови от почти нестерпимой боли в голове, Садамэ зажмурилась и принялась массировать пальцами виски, чтобы хоть как-то расслабиться. Это, впрочем, не сильно помогло, поэтому, устало выдохнув теплый воздух помещения, что граничил с духотой, девушка обвела глазами офис, и внимание тут же привлек автомат с кофе. «То что нужно», — подумала Садамэ, уже ощущая фантомный сладкий кофейный привкус на языке. Быстро дойдя до заветного, почти спасительного, автомата, она нажала кнопку, и через несколько секунд аппарат уже готовил латте. Девушка пила его каждый день, но напиток никак не становился менее любимым. Шум работающей кофемашины звучал как мелодия спасения по сравнению с фоновой суетой слишком шумных работников. Пусть головная боль не отступила, но, по крайней мере, девушка прочувствовала, как расслабляются плечи. Но это было лишь на миг, ведь в следующую секунду её окликнул до боли знакомый мужской голос, от чего девушка невольно вздрогнула: — Какая встреча, сколько лет, сколько зим, Садамэ.       Это был высокий мужчина, одетый в поношенную голубую рубашку с закатанными по локоть рукавами и строгие классические брюки бежевого цвета. Его не слишком длинные тёмные волосы баклажанового оттенка, как обычно, были растрёпанны, а на лице то и дело проскальзывала щетина. Ода Кагемура — хороший друг отца, который часто заходил к ним в гости на чай или баночку пенного, в зависимости от ситуации, когда Садамэ была ещё маленькой. На его лице, как всегда, сияла та приятная, заразительная улыбочка, имеющая странную особенность располагать к себе людей.       Едва заметно растянув губы в слабой улыбке, Садамэ несколько секунд смотрела на подходящего мужчину, а затем, услышав одобрительное пиликанье кофемашины, вновь вернулась к приготовлению латте, попутно отвечая: — Привет, Ода, не знала, что ты здесь работаешь. — В этом месте дефицит хороших специалистов, кто я такой, чтобы не спасти их репутацию? — В своей привычной манере отшутился мужчина, подходя ближе к девушке и держа руки в карманах. Девушка позабавлено хмыкнула. Приятно было видеть знакомое лицо в этом безумном месте.       Ода вдруг бегло прошелся взглядом по внешнему виду Садаме, а затем остановился на том, как беспощадно она всыпает третий пакетик сахара в кофе. Немного нахмурив брови, Кагемура более обеспокоенным голосом уточнил: — Неважно выглядишь, тучка.       От услышанного прозвища сердце Садамэ пропустило болезненный удар. Рука, державшая пластиковый стаканчик, нервно дёрнулась, отчего горячий кофе пролился прямо на ладонь, обжигая её. Зашипев то ли от досады, то ли от боли, девушка моментально одернула обожженную часть тела, а затем принялась на нее дуть, будто это помогло бы справиться с ожогом.       Внезапно встретившись взглядом с Одой, в чертах которого уже прослеживалось крайнее беспокойство, она застыла. А ведь сегодня Садамэ и впрямь выглядела просто отвратительно: покрасневшие от болезни глаза, отекшее от похмелья и малого количества сна лицо, потухший от пережитого горя взгляд. Ни опрятная одежда, ни аккуратно заплетённые волосы не смогли скрыть её состояния.       Поджав губы и потупив голову, девушка помрачневшим голосом ответила: — Все нормально… то есть нет… не нормально… — Садамэ сделала большую паузу, потому что слова, которые она собиралась произнести, застряли комом в горле, не собираясь выходить наружу. В конце концов, сделав глубокий вдох, девушка тихо, почти беззвучно пробормотала: — Папа умер…       На лице Оды проскользнула тень, он поджал губы и отвел взгляд в сторону, устремив его в стену. Отчего мужчина смотрел так пристально, будто видел что-то или кого-то, стоящего возле неё. Его плечи заметно напряглись, а ладони сжались в кулаки до хруста.       Садамэ, к сожалению, понимала его реакцию: как никак Такеши был для Оды близким человеком очень долгое время. Девушка была уверена: сейчас, пока они молча стоят посреди шумного полицейского участка, их обоих одолевает одинаковая, разъедающая душу скорбь. Медленно вдохнув через нос слишком тёплый, душный воздух, что не приносил успокоения, Садамэ подошла к кофемашине и принялась аккуратными, точечными движениями вытирать от остатков кофе обожженную руку. Она не была уверена, что Ода решит прервать тишину, ведь чтобы переварить такую информацию, нужно время. Однако в следующее мгновение он потускневшим голосом произнёс: — Да, знаю. Я уже прочел твоё заявление… — Он вдруг подошел ближе, так что расстояние между ними сократилось до пары десятков сантиметров. Ода немигающими, полными серьёзности карими глазами посмотрел на Садамэ сверху вниз, прежде чем произнести следующие слова: — Послушай, Садамэ, я лично возьмусь за это дело, я обещаю. Но давай сначала во всем разберемся… ты точно уверена, что в этом замешана Токийская свастика?       Садамэ вопросительно подняла бровь, искоса посмотрев на стоящего перед ней мужчину: — Что ты имеешь в виду?       Прежде чем ответить, Ода покашлял в кулак, а затем каким-то странным голосом, с нотками замешательства, произнёс: — Ну… Ты же понимаешь, что полицейский, который уже месяц находится в отставке, едва ли мог так насолить преступной группировке, что те решили его убить. — Что?! — Мгновенно вскрикнула Садамэ, делая шаг в сторону мужчины. Тот неосознанно отступил назад, вскинув брови от удивления. Она не ослышалась? Ода только что сказал об отставке? Пытливо смотря ему в глаза, Садамэ ждала, пока он наконец откроет рот и развеет её сомнения, сказав, что оговорился или, по крайней мере, перепутал Такеши с другим работником. — Садамэ, я знаю, что тебе тяжело, — утешающе начал проговаривать Ода, — но не стоит делать поспешных выво-! — Я не об этом спрашивала, — не дала ему договорить Садамэ, чувствуя, как ненадолго успокоившиеся нервы снова начали заводиться. — Почему ты сказал, что отец ушёл в отставку? — Потому что он ушёл в отставку? — задал риторический вопрос мужчина, недоуменно глядя на вдруг взволновавшуюся девушку. Обратив внимание на то, с каким шоком она сейчас смотрела на него, Ода внезапно посетила не самая хорошая догадка, которую он тут же озвучил: — Погоди-ка, Садамэ, ты что, не в курсе?       Пол мгновенно стал подобен вязкому болоту: такой же вязкий, не дающий нормально устоять на ногах. Садамэ не ослышалась, Ода действительно сказал то, что сказал. Картинка перед глазами будто начала расплываться, создавая странное чувство дезориентации, мешающее нормально соображать. Девушка растерянно смотрела в одну точку, пытаясь сложить в голове пазл, который совершенно не клеился. Как это вообще возможно?       Внезапно она почувствовала, как чья-то ладонь мягко легла на её плечо. Слегка вздрогнув, Садамэ медленно перевела взгляд на стоящего совсем рядом Оду, который сочувственно смотрел прямо ей в глаза. Поджав губы, она наконец взяла в руки стаканчик с кофе, который уже начал остывать, и сделала пару мощных глотков. Сильно сладкий вкус и дурманящий кофейный запах немного успокоили бушующий в голове океан мыслей, поэтому, постояв в тишине еще секунду, Садамэ тихо произнесла: — Но ведь вчера папа точно забирал меня после работы…       Как и позавчера, он вернулся домой с работы. Как и всю неделю, он вставал рано утром, чтобы уйти на работу. Как и весь этот месяц, он приходит уставший, с явными синяками под глазами, после чего запирался в своей комнате, продолжая изнурять свой организм из-за этой гребаной, мать его, работы. Мозг настойчиво отказывался принимать новую правду, которая свалилась как снег на голову, тяжелым, неподъемным сугробом. Перед глазами особенно четко всплывали его слишком заметные морщины, седые пряди, напряженные плечи и… бронежилет. Разве мог отставной полицейский носить бронежилет? — Послушай, тучка, зная Такеши, он просто мог скрыть это от тебя, чтобы ты не волновалась, — вдруг подал голос Кагемура в надежде успокоить девушку, которая последнее время и без того находится в постоянном стрессе.       Да, отец мог так поступить: он всегда делал все возможное, чтобы Садамэ никогда ни о чем не беспокоилась. Временами девушке даже казалось, что у него слишком повышенный уровень гиперопеки, который она порой считала навязчивым. Но сейчас она так не думала, наоборот, Садамэ была готова продать душу дьяволу, лишь бы вернуть обратно человека, который так сильно переживал за неё. Но даже несмотря на все это, подсознание никак не хотело принимать новую правду, будто бы самые глубокие подкорки мозга на ментальном уровне чувствуют подвох и нереальность всего происходящего. Повернувшись лицом к Кагемуре, Садамэ решительно посмотрела в его глаза, которые казались слишком тёмными и глубокими, а затем более спокойным голосом произнесла: — Даже если он больше не работал в полиции, это не отменяет того факта, что я отчетливо слышала, как он произносил название преступной организации. — В ответ на это он уже хотел было перебить девушку, но та быстро подняла ладонь, призывая послушать до конца: — Я уверена, ты точно так же, как и я, хочешь справедливости, поэтому… — Она на секунду замолчала, подбирая слова, а затем снова продолжила: — Пожалуйста, позволь мне участвовать в расследовании. Не официально.       Кто, если не Ода, сможет стать для неё лучшим союзником в поимке уродов, причастных к смерти Такеши? Тем более что именно он будет курировать дело, и Садамэ была уверена: Кагемура точно докопается до истины. Пусть сейчас он и скептически относится к причастности «Токийской свастики», но девушка знает, что до поры до времени Ода ещё изменит своё мнение на этот счёт.       Она с надеждой смотрела в его глаза, будучи убеждённой, что друг отца не откажет, однако его вдруг помрачневший вид и слишком пристальный взгляд заставили её недоумённо нахмуриться, и спустя пару мгновений мужчина произнёс: — Не думаю, что это хорошая идея.       Садамэ удивлённо вскинула брови. Она совершенно не могла понять причину отказа, ведь никаких проблем из-за этого возникнуть не должно, поэтому поспешила уточнить: — Но почему? — Её голос едва заметно дрогнул. Ода тяжело вздохнул. В карих Оды глазах, обычно таких живых и насмешливых, теперь плескалась неподдельная, глубокая печаль. Он провел рукой по лицу, будто стирая усталость, и его плечи сгорбились под невидимой тяжестью. — Садамэ, ты ещё студентка, — произнёс он тихо, почти по-отечески, делая паузу, чтобы подобрать правильные слова. — Тем более тебя ждут выпускные экзамены. Это твоё будущее, твой билет в жизнь, которой Такеши для тебя желал. Он так гордился тобой.       Его голос дрогнул на имени друга, и он на мгновение отвел взгляд, сжав кулаки. Со стороны это выглядело как попытка сдержать нахлынувшие чувства. — Постарайся не забивать голову лишними вещами, — он снова посмотрел на неё, и в его взгляде читалась тревога за неё. — Дай мне во всем разобраться. Я обязан это сделать. Для него. Уверен, Такеши бы согласился со мной. Он бы не хотел, чтобы ты рисковала из-за… из-за всего этого.       Он говорил так искренне, так убедительно, что его отказ звучал не как запрет, а как проявление самой настоящей заботы. Он не отстранял её — он оберегал, как обещал её отцу. Но в Садамэ заговорила не только боль, но и её врожденное упрямство и чувство справедливости: — Я уже почти не студентка, — возразила она, и в её голосе звучала стальная уверенность. — И уже совсем скоро вступлю в должность. Я готова к этому. Я могу помочь.       И тут во взгляде Оды промелькнуло нечто, что она не сразу смогла распознать. Не злость и не холодность. Скорее… сиюминутная паника. Крайняя, животная тревога, которая на долю секунды исказила его черты, заставив его выглядеть почти испуганным. Но он мгновенно взял себя в руки, и снова перед ней был просто уставший, опечаленный друг семьи. — Именно потому что ты почти следователь, я и не могу этого позволить, — его голос снова стал мягким, но непреклонным. В нём слышалась мудрость человека, видевшего слишком много смертей и не желавшего видеть ещё одну: — Эмоции — плохой советчик в нашем деле. А ты как раз восприняла ситуацию близко к сердцу. Я не позволю тебе совершить ошибку, которую потом нельзя будет исправить. Я обещал ему присмотреть за тобой. И я сдержу слово. Доверься мне. Я всё сделаю сам.       Он не стал больше спорить. Он мягко, почти по-дружески, похлопал её по плечу, развернулся и пошел прочь, оставив её стоять с остывшим кофе и тяжелым, странным чувством. В сердце будто образовался тяжелый камень, не дававший нормально дышать, пока картинка перед глазами темнела и размывалась, оставляя в поле зрения лишь спину отдаляющегося мужчины. Её просто отшвырнули, как помеху, мешающуюся под ногами.       Неожиданно, словно щелчок выключателя, к голове прилила волна гнева, отчего девушка резко и с силой раздавила ладонью стаканчик с кофе, и тот протестующе захрустел. На смену отчаянному недоумению пришел гнев осознания, полыхавший в её груди настоящим адским пламенем. Он просто оставил её одну, прикрываясь какой-то там заботой и обещанием, данным отцу! «К чертовой матери мне не нужна твоя забота…» — подумала она, прожигая потемневшим, почти до черноты, взглядом спину Оды, который в следующее мгновение скрылся за дверью своего кабинета. Решил, что раз отказал, то она будет послушно сидеть на месте, как мышь? Ха! Пусть даже не надеется! Она прекрасно справится и без него, тем более что Садамэ не будет слепо опровергать причастность Токийской свастики. Она точно знает, какие мрази убили отца, нужно лишь найти главарей.       Да, она найдет каждого из них и заставит на коленях просить прощения перед могилой покойного отца, а затем пристрелит, тем самым доказав Кагемуре, что и без его помощи Садамэ чего-то стоит, что она может справиться одна. — П-простите… — внезапно прозвучавший где-то рядом тоненький женский голосок моментально вырвал Садамэ из пучины тёмных мыслей. Пару раз моргнув, она резко повернула голову в сторону окликнувшей, раздражённо поднимая одну бровь.       Какая-то молоденькая девчонка, по всей видимости, только недавно устроившаяся на работу, неуверенно смотрела на Садамэ, отчего раздражала еще больше. Быстро теряя терпение, Садамэ уже было хотела её поторопить, но та наконец ответила: — У вас кофе капает прямо на пол… Не могли бы вы, эм… вытереть за собой?..       Пару мгновений Садамэ смотрела на собеседницу, а затем перевела взгляд на раздавленный в порыве гнева стаканчик, из которого обильно вытекал невыпитый кофе. «Просто замечательно…» — с досадой подумала Садамэ, попутно выкидывая смятый стаканчик в переполненную с самого утра урну. Небрежными движениями хватая несколько бумажных салфеток, она принялась вытирать мокрую, липкую от сладкого латте и уже засахаренную руку, испытывая острое отвращение к этой все ещё сладковатой липкости, которая казалась финальным унизительным штрихом ко всему этому кошмару, при этом быстрыми шагами направившись к выходу. Возле двери неуверенная девчонка пропищала ей что-то вроде просьбы убрать за собой, которую Садамэ благополучно проигнорировала.       Прохладный ветер, беспощадно пробирающийся под одежду и вызывающий табун неприятных мурашек, отрезвляюще, как это обычно бывает, не действовал, становясь лишь незамысловатым фоном в картине нестихающего пламенного гнева. Спокойствие отчего-то не приходило; наоборот, проходящие один за другим люди, проезжающие бесконечным потоком машины, вообще лютое движение раздражало все больше и больше. Хотелось крепко закрыть ладонями уши, зажмуриться и побежать куда глаза глядят, лишь получить хоть чуточку тишины, хоть немного побыть в одиночестве.       Но она продолжала стоять на месте, крепко стиснув челюсти, и буравила взглядом мокрый после дождя асфальт. Она не могла объяснить почему, но только что прозвучавший отказ звенел в голове как оскорбление и унизительный плевок в лицо, прекрасно замаскированный под заботу.       Он считает, что такое одобрил бы отец? Да кто он вообще такой, чтобы прикрываться его именем? Кто такой, чтобы называть её этим блядским прозвищем, постоянно выбивая из колеи её и без того свинченные нервы?! Тучкой её называл лишь отец, и Ода таковым не являлся!       Все еще продолжая вести агрессивный монолог, Садамэ, сжав кулаки в карманах так, что ногти впились в ладони, тронулась с места и поплелась домой, продолжая смотреть под ноги. Редкие, холодные капли дождя время от времени капали на одежду, оставляя после себя заметные следы. Плевать.       Сегодня она решила, что не будет приезжать на машине: хотелось немного проветриться после ужасной ночи, последствия которой до сих пор давали о себе знать. Воздух казался единственным лекарством от той удушающей тесноты, что сжала её грудь в тиски, а городской шум — хоть каким-то отвлечением от гула, что стоял в её собственной голове. Каждый шаг отдавался глухой, пульсирующей болью в висках, настойчивой и беспощадной, будто кто-то тупым молотком выбивал изнутри все мысли, оставляя лишь тягучий, мучительный туман. Она чувствовала себя вывернутой наизнанку: кожа болезненно реагировала на малейшее дуновение ветра, а глаза щурились даже от рассеянного серого света, пробивавшегося сквозь пелену туч. Боже, эта головная боль хоть когда-нибудь пройдёт?       Но даже несмотря на всё вышеперечисленное, желание поскорее преступить к собственному расследованию слабее не становилось, даже наоборот: разбитое состояние будто ещё больше разжигало внутри жгучее, ничем неутолимое желание отомстить тем, кто послужил причиной её мучений. Если бы какой-то случайный отброс не нажал вчера на курок, она была бы счастлива и не беспокоилась ни о чём другом, кроме типичных студенческих проблем, вроде: где достать конспекты с лекций, какую удобную дату выбрать, чтобы встретиться с друзьями, и так далее.       На самом деле Садамэ всегда было интересно, как одно мимолётное нажатие пальцем может так колоссально разрушить чью-то жизнь. как мало нужно приложить усилий, чтобы принести столько разрушения. Всего одно движение пальца — и вот уже весь воздух пропах порохом и яблоками, а на асфальте растекается алая лужа. Именно благодаря этой детали она когда-то поняла, насколько высокая ответственность лежит на плечах каждого человека, ведь уничтожить можно легко, а вот восстановить не всегда возможно. Может быть, это тоже в своё время послужило одной из причин выбора пути правосудия, но сейчас она думала о возмездии, а это нечто немного другое, более справедливое, в чем девушка почти убеждена.       Дорога до дома отняла лишние полчаса жизни, но Садамэ казалось, будто время пролетело слишком быстро, почти незаметно. Это приносило небольшое разочарование: ей не хотелось возвращаться в свой разрушенный, полный чрезмерным количеством болезненных напоминаний о прошлой жизни. Да, именно прошлой. Садамэ знала, что вчера её судьба разделилась на до и после, и «до» было таким светлым и тёплым, что любое напоминание о нём оставляло ужасные ожоги на тёмном и неясном «после». Но это только начало.       Садамэ знала это, подсознательно предчувствовала, что самый ужасный день ещё нагрянет, но неутолимая чёрная скорбь старательно выгрызала из сердца любые намеки на беспокойство по этому поводу. Сейчас ей безразлично будущее. Сейчас её интересует лишь желание отомстить тем, кто виноват в её отчаянии.       Дом встретил её мощным шквалом самых различных запахов: пахло яблоками, клубникой, алкоголем и едва уловимым шлейфом её собственных духов с древесными нотами. Светлые стены неприятно давили на сознание, создавая лёгкое чувство клаустрофобии, словно сейчас девушка вошла не в родное место, а в чужую, враждебную обитель, что старалась всячески выгнать непрошеного гостя. Неубранный хаос, осколки разбитых зеркал и ваз создавали ощущение некой отталкивающей заброшенности и одиночества. Из-за затянутого тучами неба и выключенного света помещение казалось на несколько тонов мрачнее обычного. Эффекта добавляло неясное затемнение в глазах, создавая ощущение, что тьма, будто живое существо, распространяется. Паразит, старательно вытесняющий последние намеки на нежное прошлое. Даже светлые обои не могли спасти положение.       Внезапно размышления Садамэ были прерваны неприятным, навязчивым гулом телефона. Быстро нащупав в кармане вещь, она, не глядя на номер, провела пальцем по экрану и поднесла его к уху: — Слушаю, — почти безразличным, сухим голосом произнесла Садамэ, ожидая ответа, который прозвучал почти сразу: — Добрый день, вы Садамэ Роканами с четвёртого курса юридического факультета следственной группы? — Ровный голос декана разрезал тишину в трубке, отчего Садамэ слегка нахмурилась: она же предупредила, что не сможет сегодня пойти на занятия, разве к ней должны были возникнуть какие-либо вопросы? — Да, это я, а что-то не так? — Да, хотелось бы уведомить вас. С сегодняшнего дня вы больше не обучаетесь в нашей академии.

•••

      Она почти бегом неслась по пустому коридору главного корпуса академии. Каждый шаг эхом разрезал звенящую тишину, а в ушах отчётливо слышался бит собственного взбунтовавшегося сердца, которое так и наровило выпрыгнуть из грудной клетки. Дыхание сбилось, а глаза судорожно бегали по номерам кабинетов, отчаянно выискивая именно тот, который ей нужен.       Самая настоящая паника застелила глаза Садамэ, когда та услышала слова пожилого мужчины, сказанные безразлично, почти наподобие бездушной системы оповещения. В груди всё сжалось до невозможных размеров, принося почти физическую боль, пока воображение беспощадно рисовало самые ужасные картины последствий, что могут её ожидать. Однако какая-то часть сознания настойчиво отказывалась верить в это, повторяя будто мантру слова: «Это ошибка, она не может быть отчислена, она ведь лучшая на курсе!»       Садамэ отчётливо помнила, с каким нечеловеческим усердием она добивалась статуса лучшей студентки год за годом, попутно привыкая к вечным синякам под глазами как обязательной детали образа. Прекрасно помнила бессонные ночи, проведённые за столом над бесконечным количеством материала, рискуя заработать искривление позвоночника. Помнила, как порой её невыносимо тошнило от одного слова «учёба», но она всё равно заставляла себя продолжать поглощать материал, гонимая огромной мотивацией стать лучшим специалистом, прямо как отец. Так неужели всю её дисциплину, труд и старания собираются перечеркнуть по причине, о которой она даже приблизительно додуматься не может? Нет! Это точно ошибка, её просто не за что отчислять!       Наконец найдя нужный кабинет, девушка практически влетела внутрь. Сильно хлопнув дверью, она моментально обратила внимание на декана, чей рабочий стол находился прямо напротив входа. Почти обрусевший от старости мужчина с иногда пробивающимися седыми прядями посмотрел на неё слегка удивлённо, а затем, осознав ситуацию, быстро вернул спокойный вид, тяжело вдохнул и вернулся к заполнению различных бумаг, попутно приговаривая: — Проходите, я вас ждал.       Его голос был сиплым, но оттого не казался менее властным. Этого человека уважал каждый обучающийся академии, в том числе и сама Садамэ. Но сейчас, стоя на пороге, оперевшись руками в дверной косяк и тяжело дыша, она искренне недоумевала, как он мог принять подобное решение. Несколько непослушных пепельных прядей выскочили из пучка, спадая на лицо, пока глаза испуганно сверлили сидящего, как ни в чем не бывало, мужчину. Тот, в свою очередь, заметив, что девушка проходить не собирается, оторвался от бумаг и вопросительно поднял бровь: — Вы пройдете или нет?       Небрежно смахнув пряди с лица, Садамэ выпрямилась и сделала шаг вглубь кабинета. Воздух здесь был спёртым и густым, пропахшим пылью старых архивных папок и едкой кислотностью чернил. Бездушные стены, покрытые потрескавшейся водоэмульсионкой грязно-бежевого оттенка, казалось, впитывали все звуки и надежды, оставляя после себя лишь гнетущую тишину.       Высокие потолки с потёртой лепниной нависали как приговор, усиливая чувство собственной ничтожности. По стенам, словно часовые, стояли забитые под завязку стеллажи — бесконечные ряды папок с делами тех, чьи судьбы тоже решались в этих стенах. Каждое дело — чья-то загубленная мечта, чьё-то сломленное будущее.       На ватных, непослушных ногах она доплела до массивного дубового стола, заваленного кипами бумаг. Это был не просто стол — это был бастион бюрократии, неприступный и холодный. Его лакированная поверхность тускло отсвечивала свет от люминесцентной лампы, мерцавшей над головой декана с тихим, раздражающим гудением. Каждый документ на столе, каждая печать и подпись казались ещё одним винтиком в огромной, бездушной машине системы, которая уже перемолола её отца и теперь безжалостно тянула за собой её.       Ощущение было таким, будто сами стены смыкаются вокруг нее, а тяжёлые, тёмные портьеры на единственном окне, плотно закрытые, символизировали окончательное захлопывание всех дверей в её прежнюю жизнь.       Прикусив щеку изнутри, она наблюдала, как мужчина преклонного возраста, не говоря ни слова, неторопливо перебирал какие-то документы, иногда ставя на них подпись синей ручкой. Потом он внимательно перепроверил все бумаги, старательно вчитываясь в каждое слово, отчего слегка щурился, а затем подал их вместе с ручкой Садамэ, попутно тыкая пальцем в место, где нужно расписаться.       Девушке было достаточно мимолетно пробежаться глазами по содержимому документа, чтобы понять, что перед ней лежит приказ об отчислении со всеми преподавательскими росписями. Сделав короткий, едва заметный вдох, она подняла глаза на преподавателя, который нетерпеливо буравил ее недовольным взглядом. Сердце больно сжалось в груди, пока его стук слишком ощутимо пульсировал в ушах. Едва заставив себя выдать слабый, слегка дрожащий голос, Садамэ произнесла: — Это ошибка…       В ответ преподаватель еще несколько секунд посмотрел на нее, а затем, устало вдохнув, отложил ручку в сторону и скрестил пальцы в замок. — Хорошо, давайте разбираться, — его слегка хриплый от возраста голос ничуть не дрожал, демонстрируя максимальную собранность и спокойствие. Кивнув на стоящий неподалеку стул, он бросил короткое: — Присаживайтесь       Послушно выполнив его просьбу, Садамэ растерянно, почти не моргая, смотрела на его невозмутимые, будто скала, черты лица. Его и без того глубокие черты лица сейчас казались еще глубже, чем обычно, а темные, почти черные глаза смотрели на нее не то что с неодобрением… С разочарованием. Взгляд декана был настолько пронзительным, что Садамэ казалось, будто он уже давно разглядывает ее душу, выявляя самые постыдные и мерзкие поступки. В конечном счете, покашляв в кулак, он взял со стола неизвестную фотографию и, не поворачивая рисунком к Садамэ, поднес ее к лицу девушки, попутно спрашивая: — Скажите, по какой причине вы сегодня не посещали занятия?       Садамэ слегка опешила от таких странных действий со стороны пожилого мужчины. Однако, переварив смысл заданного вопроса, девушка отвела потяжелевший взгляд в сторону, слегка нахмурив белёсые брови. Картины пережитого горя отображались в голове так отчётливо, что на секунду ей показалось, будто она до сих пор находится в той злополучной подворотне и чувствует на ладонях эту противную липкость вытекающей из шеи отца, словно ручей, тёплой крови. От слишком реалистичных кадров тело пробрала мелкая дрожь, а лицо моментально приобрело нездоровый бледный оттенок.       Сглотнув тяжёлый ком в горле и поджав губы, Садамэ снова устремила взор на декана, и в её взгляде читалась ледяная, немая злость на мужчину за то, что из-за него она очередной раз, которых за сегодняшний день было немало, находилась на грани нервного срыва. Она медленно и глубоко вдохнула холодный воздух бездушного кабинета, а затем ненадолго задержала дыхание, пытаясь вернуть более устойчивое состояние. Вдруг Садамэ начала особенно чётко слышать стук механических часов и отталкивающий гул люминесцентных ламп, особенно остро ощущать резкий запах чернил и бумаги и особенно хорошо видеть все отталкивающие черты внешности старика: дряблая от возраста кожа, явно поношенный типичный серый костюм и его разочарованный, без конца оценивающий её взгляд. — Я предупреждала, что не приду на занятия из-за смерти отца, — каким-то безжизненным, почти искусственным, пониженным на несколько тонов голосом произнесла она. Этот вопрос оказался ей настолько глупым и неуместным в данный момент, что Садамэ даже не стала предполагать, почему декан вообще решил задать его. Девушка не моргая смотрела на него уставшими, чуть прикрытыми от неприятного жжения глазами, пока он лишь многозначительно кивнул с непонятным скептическим намёком, а затем произнёс: — Хорошо. Я помню это. — После сказанных слов его губы растянулись в наигранно мягкой, будто издевательской улыбке. Опираясь на стол, он скрестил руки и слегка наклонился ближе к Садамэ: — А похмелья у вас случайно нет, юная леди?       В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь навязчивым гулом лампы. Казалось, даже часы на секунду замерли. Брови Садамэ моментально поползли вверх, а мозг усиленно переваривал услышанное, пытаясь понять, не является ли это до омерзительного ироничное выражение лица декана галлюцинацией, ведь сейчас эти изгибы морщин казались чем-то неестественным и неправильным среди этих тусклых синтетических картин. Даже в сравнении с самой Садамэ он ощущался как резкий, режущий глаз контраст, который до невозможности сильно хотелось стереть, закрасить, сделать таким же, как окружающая обстановка. — Какое отношение этот вопрос имеет к моему предупреждению? — Да, пусть декан каким-то неведомым образом угадал, что у нее похмелье, но как это вообще можно связать со смертью отца и тем более с её отчислением? — Ну как же, — он говорил с будничной лёгкостью, будто отвечал на вопрос, в каком кафе вкуснее готовят кофе. — Имеют самое прямое и непосредственное значение. Где вы были, когда он умирал?       Взгляд мужчины метал стрелы в самую её душу, оценивая, ища подвох, пытаясь вывести на чистую воду. Неужели он считает, что она врёт? Сейчас, когда душа Садамэ почти буквально рвётся на части из-за невыносимого горя утраты, что, как глубокая, свежая рана, не переставала кровить, его скептично-ироничные фразы ощущались как самое настоящее оскорбление. Как оскорбление не только её, но и чести отца, умершего такой ужасной смертью.       Садамэ с силой прикусила нижнюю губу, пытаясь сдержать вновь подступающий гнев задетого достоинства. Сейчас ей не следовало говорить лишнего в присутствии человека, в руках которого буквально находилась её жизнь. Однако чем дольше его тёмные, почти чёрные как смоль зрачки пытались оценивать Садамэ, тем сильнее разрасталась в груди, как голодный паразит, ненависть. Почему каждая тварь считает своим долгом насмехнуться над её горем? — Я была с ним, разве не ясно? — сквозь стиснутые зубы произнесла Садамэ, сильно сжимая ладони в кулаки до побеления костяшек. «Как ты вообще смеешь задавать мне такой вопрос?..» — так и звенел в голове, подобно огромному колоколу, немой вопрос ненависти, который задать она, будто пес на цепи формальностей, не могла.       Декан в ответ на это лишь пару раз посмотрел ей в глаза с непонятным, многозначительным выражением лица, а затем, сказав короткое «отлично», почти швырнул фотографию к лицу Садамэ, чтобы она наконец смогла увидеть изображение.       Сердце вдруг пропустило болезненный, испуганный удар, а затем будто вовсе перестало биться. Воздух моментально вышибло из легких, как если бы этой функции у человеческого организма изначально не было. От волнения по коже пошли мурашки: стало холодно. Лицо девушки сложно было описать словами: бледная, почти синяя кожа, широко распахнутые то ли от шока, то ли от ужаса глаза и приоткрытый от переизбытка эмоций рот. И всему виной было содержимое той злополучной фотографии, на которой была изображена она сама.       Изображена на фоне входа в ночной стрип-клуб, принадлежащий одному богатенькому криминальному авторитету, который при желании мог бы купить абсолютно всех жителей элитных районов Токио, и полицию в том числе. Одетая в ту же одежду, что и вчера, она заходила внутрь с яркой улыбкой на лице в компании каких-то совершенно незнакомых ей лиц. Она не знала ни одного из этих людей, точно так же, как и не знала, для чего и кем было создано это поддельное фото с камер видеонаблюдения. Садамэ никогда в жизни не пошла бы в подобное место по собственному желанию, особенно после рассказов отца о дурной славе проходящих там вечеринок. — Это поддельное фото, — уверенно произнесла она, переводя полный недоумения взгляд на ректора, который в ответ громко, показательно хмыкнул, отводя взгляд куда-то в сторону, попутно задавая следующий вопрос: — Да? То есть сотрудники полиции решили вас подставить? — Он снова посмотрел на неё, но уже с насмешкой, при этом скептично выгибая одну бровь. На секунду в кабинете повисла такая оглушительная тишина, что Садамэ услышала собственное сердцебиение в висках. Мозг отказывался складывать эти слова в осмысленную картину — Что вы хотите этим сказать? — Садамэ искренне совершенно не могла понять это откровенно неуместное поведение по отношению к ней. Этот старый хмырь всерьёз полагает, что вчера, в те самые минуты, когда её отца убили в грязном переулке, она веселилась в этом криминальном блядушнике? Да сама мысль о чем-то подобном звучала тошнотворно мерзко! Как смеет этот полулысый старик заявлять нечто подобное в ее адрес?       Мужчина же, вздохнув, потер лоб ладонью и снова сложил руки на стол. Черты его лица вдруг стали жестче, а насмешливые огоньки в глазах потухли. Серьезным голосом, без намека на мягкость, он произнес: — Послушайте, мне нет дела до того, в каких отношениях с отцом вы находились, но посещать клубы, чьи владельцы занимаются распространением наркотических веществ, для студентки нашей академии неприемлемо. — Он сделал небольшую паузу, будто оценивая реакцию Садамэ, которая с каждой секундой все больше напоминала неподвижный бледный манекен со слишком враждебным взглядом. Она не говорила ни слова, но весь вид девушки буквально кричал о несогласии со сказанным: эти до побеления костяшек сжатые в кулаки ладони, стиснутая челюсть и белые брови, сведенные к переносице. Еще пару мгновений посмотрев на ученицу, декан наконец продолжил: — Вы можете отрицать все вышесказанное, но кадры были высланы из полиции, и поэтому вам, Садамэ, следует прямо сейчас подписать бумаги о добровольном отчислении. — Он достал ручку из подставки и положил ее перед девушкой рядом с документами, а затем добавил: — Подпишите документ об уходе по собственному желанию. Это будет небольшим подарком от меня в честь вашей старательной учебы.       После каждого произнесенного им слова глаза Садамэ раскрывались все шире и шире, пока она, не моргая, смотрела на эту злополучную дешёвую ручку. Его обвинения эхом, противным звоном, раздавались в голове, и картинка быстро начинала расплываться перед глазами от гнева, чувства несправедливости и… страха. Настоящего страха за собственное будущее.       Она прекрасно помнила тот день в детстве, когда стояла перед зеркалом и примеряла отцовскую фуражку, которую тот дал ей. Помнила, как с горящими глазами сказала отцу, что хочет быть как он — хочет наказывать преступников. Теперь же это воспоминание загнивало черными пятнами клеветы: стремительно и беспощадно. Сегодня чья-то ложь лишит её будущего…       На долю секунды она рвано вдохнула холодный, пропахший макулатурой воздух, а затем задержала дыхание, плотно поджав губы, дабы не дать океану эмоций, которых было в переизбытке, выйти наружу. Все вокруг стремительно смешивалось в кашу, но главное месиво сейчас происходило внутри, разрывая сердце, которое билось так часто и сильно, что его стук отдавался в ушах.       Безутешная скорбь по самому близкому человеку, нестихающее чувство предательства и несправедливости, парализующий тело страх за собственную жизнь в дальнейшем — все это, подобно бомбе, разрывало душу на части до такой степени, что организм просто отказывался нормально функционировать. Казалось, что к стуку сердца примешивался противный белый шум старого телевизора, грудную клетку будто сдавливали гидравлическим прессом, перекрывая дыхание, а картинка перед глазами превращалась в размытое безобразие.       Садамэ молчала, ведь слова будто выбили напрочь, да и что она могла сказать? «Меня там не было»? Но каким образом она это докажет, если фотография действительно была отправлена из полиции? Неужели так просто, всего за сутки, будет перечёркнута вся её жизнь?       Почти невесомая пластиковая ручка по весу стала сравнима с многотонным чугуном, когда Садамэ, медленно, почти в трансе, взяла её в руку. Тень ее падала на строчки белоснежного, бездушного документа. Садамэ дрожала под строгим, выжидающим взором декана, терпеливо ждущего окончательного завершения отчисления. Она дрожала перед страхом неизвестности, ведь пазлы построенной на долгие годы жизни рассыпались на глазах, и девушке оставалось лишь молча, стиснув зубы, наблюдать за этим хаосом. Она медлила, будто пытаясь насладиться последними минутами прошлого уклада, но перед смертью не надышишься. Задержав дыхание, она все же прикоснулась гелевой ручкой к бумаге.       В кабинете вдруг воцарилась мертвая тишина. Даже противно тикающие часы замолчали, словно минута молчания перед последним прощанием. Но внутри Роканами бушевал настоящий шторм — девятый вал, смывающий все на своем пути. Он разрушал последние крупицы самообладания, крича о несправедливости и возмущаясь тем, что все решилось так быстро, почти без боя. Он винил Садамэ в том, что она так просто сдалась, даже не попыталась бороться. Но разве это не бесполезно? Роспись вышла кривой. •••       Искусственный свет электрических ламп провожал её траурным молчанием. Душа будто навсегда выпрыгнула из груди, улетев глубоко в тартары, а неприятный, липкий мороз пронизывал насквозь. Но Садамэ едва ли обращала на это внимание: расфокусированно, как в трансе, она брела, сама не зная куда. Тупая боль стремительно проползала между рёбрами, пока в голове начинала превращаться в шум, сошедший с волны радио. Стены некогда родного корпуса теперь казались враждебными оболочками боли, напитывающими ненавистью и саму Садамэ с ног до головы. Грязно-бирюзовая, давящая пелена перед глазами создавала иллюзию ещё большего одиночества и разъедающей пустоты, а также смазывала картинку, как если бы Садамэ была крепко пьяна.       Она хотела бы закричать, но слова камнем застряли в горле, перекрывая дыхательные пути. И даже когда Садамэ вышла на свежий воздух, даже когда незаметно для себя вышла на набережную, тяжесть не спала. Оперевшись локтями на парапет, она устремила взор вдаль, смотря на то, как тёмные тучи хмурились над морем. На улице уже темнело.       Сколько она, подобно беспризорнице, бродила по улицам Токио?.. Разве есть разница?       Ветер с залива бил в лицо ледяными порывами, но он был ничем по сравнению с тем вьюжащим хаосом, что царил у неё внутри. Прошлая жизнь, выстроенная по кирпичику — цели, смыслы, семья — лежала в руинах, и сквозь их пепельную груду сквозило лишь одно, единственно возможное будущее — месть. Она цеплялась за это слово, как утопающий за соломинку. Оно было её новым якорем, её новой целью, единственной нитью, связывающей её с той Садамэ, что была до этого рокового вечера. Она зажмурилась, и вновь перед ней всплыло лицо отца — не обезображенное предсмертной мукой, а усталое и доброе, каким она видела его за утренним кофе. «Держись подальше от Токийской Свастики», — прошептали её губы, повторяя его последний наказ. Но теперь эти слова звучали не как предостережение, а как приказ к атаке. Она не просто хотела отомстить за отца. Она жаждала вернуть всё, что у неё отняли: её будущее, её честь, её право быть той, кем она была. И это осознание медленно, капля за каплей, стало вытеснять леденящую пустоту, заполняя её жгучим, неоформленным, но железным решением. — Какая неожиданная встреча, — вдруг прозвучал где-то сбоку знакомый, пожалуй, слишком отчетливый в тишине, голос.       Садамэ вздрогнула, будто её хлестнули по обнажённым нервам. Мир, бывший секунду назад размытым и далёким, резко вернулся в фокус, обжигающе резкий. Она медленно, почти нехотя, повернула голову.       И он был там. Тот самый блондин, призрак из кофейни, стоящий в паре шагов, прислонившись к фонарному столбу. Его белые волосы казались неестественным свечением в сгущающихся сумерках, а фиолетовые глаза, казалось, видели не её, а ту самую дымку горя, что окутала её изнутри. Он был нереальным, вставшим из тумана её кошмара, и от этого сознание заходилось в истеричном смешке: единственное, что не было серым и уродливым в её жизни сейчас, был призрак её же вчерашнего дня. — Ты… — её собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Она не закончила. Что она могла сказать? «Ты» — что? Существуешь? Явился допить ту чашку кофе, что она не допила тогда?       Он не улыбался. Его лицо было спокойной, почти безжизненной маской, но в его взгляде читалось нечто неуловимое — не любопытство, а… узнавание. Будто он смотрел на раненого зверя, застывшего в свете фар, и понимал всю глубину её паралича. — Ветер с залива сегодня особенно пронизывающий, — произнёс он, и его бархатный голос был таким же холодным и гладким, как вода в темноте. — Не лучшая компания для одинокой прогулки.       Садамэ молчала, не в силах отвести взгляд. Внутри всё кричало. Часть её, затравленная и одинокая, бессознательно тянулась к этому призрачному знакомству, к единственному человеку, чьё лицо не было связано с сегодняшним адом. Это была извращённая радость — жгучая, как прикосновение к обмороженному месту. Другая часть, полная яда и ненависти, бушевала: «Он следил за ней? Что ему от меня нужно?»       Он сделал лёгкий шаг вперёд, и его тень легла на неё. От него пахло холодным воздухом, дорогим табаком и чем-то ещё — металлическим, почти кровавым. Запах опасности, который почему-то не отталкивал, а манил, как обрыв. — На лице у тебя… — он медленно, почти ритуально, провёл пальцем по своей щеке, повторяя воображаемую линию, — у тебя на лице написано больше, чем в полицейских протоколах, которые ты, должно быть, сегодня видела.       Сердце Садамэ упало, замерло, а затем забилось с бешеной силой. Как он…? Откуда он мог знать? Страх и ярость слились в один клубок, застрявший в горле. Она сглотнула, чувствуя, как дрожь, которую она так старательно подавляла, начинает пробиваться наружу. — Убирайся, — прошипела она, но в её голосе не было силы, лишь хрупкая, стеклянная слабость.       Он наклонил голову, и в его глазах вспыхнула искра — не злорадства, а какого-то тёмного, живого интереса. —Почему? — его вопрос прозвучал тихо, но он прорезал шум города и рёв в её голове. — Мне показалось, или вчера ты была не против компании. Даже… благодарна.       Этот загадочный парень напоминал хищника, который подошёл к раненому животному не для того, чтобы добить, а чтобы посмотреть, хватит ли у того сил оскалить зубы в ответ. И в этой тихой, безразличной жестокости была странная, извращенная надежда. Неясная, необоснованная и синтетическая надежда Или ей просто хочется так думать?       Могла ли Садамэ настолько отчаяться, что ищет скрытые мотивы там, где их не могло быть? Но ведь он только что упомянул о полицейских протоколах! Нет, он здесь не случайно, он что-то знает и, наверняка, хочет, как и все остальные твари, сполна отыграться на её горе.       И от этой мысли, от этого всепоглощающего подозрения, её тошнотворная слабость вдруг кристаллизовалась во что-то острое и ядовитое. Горькая, жгучая желчь недоверия и отчаянной злобы на подошедшего парня стремительно заполнила вены, отравляя разум. Поток мыслей перестал поддаваться контролю, превращаясь в непонятное месиво. Саму девушку будто только что засунули в центрифугу — настолько сильно мир крутился перед глазами.       До боли сильно вцепившись руками в парапет, она вновь повернула голову в сторону подозрительного, загадочного и эфемерного собеседника, и во взгляде её пылал пожар самых разнообразных, утомляющих эмоций: гнев, недоверие и… что-то ещё. Странное, почти неземное чувство, которое Садамэ не могла объяснить, да и не хотела — слишком сильно последние два дня измотали её нервы. Сейчас ей хотелось лишь сорваться, наброситься на незнакомца и выпустить всю боль наружу: выкричать, выплакать, выбить. — Я же сказала тебе убираться. Что из услышанного ты не понял? — Нет, она не кричала, но нежелание как-либо контактировать ощутимо вибрировало сквозь стиснутые зубы и искажённое гневом лицо.       Парня же её поведение, по всей видимости, вовсе не смущало: на его лице вдруг появилась странная, не поддающаяся анализу, полуулыбка, а в лавандовых радужках плескался лишь холодный интерес с оттенком превосходства. Помолчав пару мгновений, он бархатным, едва насмешливым голосом произнёс: — Не стоит так краснеть, я лишь хотел познакомиться поближе.       Фраза, кинутая им так легко и непринуждённо, стала для Садамэ сравнима с хлёсткой пощёчиной, в которую сполна вложили унижение её непреодолимого горя. Как этот урод смеет так неуважительно относиться к её боли? А если вспомнить этот надменный тон? Да что он себе возомнил!       Садамэ уже было открыла рот, чтобы, не стесняясь в выражениях, послать идиота куда подальше, но в эту же секунду он перебил её: — Моё имя Изана Курокава. — С такой же непринуждённой полуулыбкой он протянул ей руку как в знак удачного знакомства, что, в свою очередь, окончательно выбило из Садамэ возможность говорить.       Так и застыв на месте с открытым ртом, она недоумённо сверлила взглядом представившегося Изану, пока мозг одну за другой выдавал системные ошибки. На гнев она ожидала какой угодно реакции: ответной агрессии, ухода, попытки оправдаться, но никак не такого наглого игнорирования!       Тишина начинала затягиваться, и Изана, всё ещё держа руку, слегка приподнял бровь в ожидании ответной реакции и чуть сильнее склонил голову набок, отчего в пространстве послышался звон серёжек.       Наверное, этот тихий, но при этом отчётливый звон вывел Садамэ из ступора, и в следующую секунду она неуверенно ответила на рукопожатие, и её пальцы на мгновение утонули в неестественной прохладе его ладони. А голос, прозвучавший следом, казался совсем уж чужим: — Садамэ Роканами…       Повисшее в воздухе молчание сопровождалось симфонией штормящего моря и казалось сейчас таким приемлимым, нужным и успокаивающим, что гнев, кипящий внутри неё, моментально умолк вместе с грызущими изнутри мыслями. Долгожданное спокойствие воспринималось как глоток свежего воздуха после душной комнаты. Весь день Садамэ была на нервах, и наступивший так внезапно штиль в её сознании наконец-то дал возможность передохнуть.       Изана, кажется, уловил эту необходимость в молчании, поэтому в конечном счёте лишь тихо хмыкнул и повернулся в сторону моря. Его волосы плавно развевались на ветру вместе с серьгами. В какой-то момент Садамэ подметила: сегодня он выглядел так же, как и вчера, будто из кофейни Изана вышел только что, а не спустя сутки. Даже запах оставался таким же. Наверное она и дальше быстыдно рассматривала его черты бесконечно долго, даже не задумываясь о том, как странно это выглядит, если бы не вдруг прозвучавший голос Изаны: — Вчера я тоже услышал выстрел, вот и решил из любопытства узнать что произошло. — Ты работаешь в полиции? Откуда у тебя доступ к их протоколам? — Недоверчиво заметила Садамэ, чуть прищурив глаза.       Уголок его губ дрогнул, будто он оценил её бдительность. Он не ответил сразу, дав тягостной паузе впитать соль морского ветра. — Доступ? — наконец произнес он, и в его голосе зазвучала лёгкая, почти презрительная усмешка. — Милая Садамэ, полиция — не единственный источник информации в этом городе. Иногда стены говорят громче, чем официальные отчёты. Особенно когда на них остаются… следы.       Он медленно повернул к ней голову, и его фиалковый взгляд стал тяжёлым, пронизывающим. — А иногда и те, кого все считают мусором, внезапно оказываются самыми словоохотливыми свидетелями.       Он сделал паузу, давая ей прочувствовать весь намёк. — Так что нет, я не из полиции. — Подпольная крыса? — Не стесняясь в выражениях, подметила Садамэ. Однако в её словах был не столько укор, сколько констатация факта. Потянувшись рукой в карман брюк, она достала оттуда пачку сигарет и зажигалку. — Полегче со словами, милая, особенно если связываешь собеседника с криминалом, — В голосе Изаны не было ни намёка на враждебность, однако потяжелевший взгляд, приукрашенный всё не сползающей с его лица улыбкой, моментально выдал недовольство.       Садамэ решила проигнорировать его двусмысленную фразочку и лишь поднесла к губам тонкую сигарету, подожгла зажигалкой кончик, а после затянулась. Едкий дым слегка жёг горло, однако подступившее расслабление наконец заполнило тело, на остальные мелочи можно было не обращать внимания. — Утолил своё любопытство? — вдруг спросила Садамэ, продолжая смотреть куда-то вдаль. Едва ли понимание того, что её трагедия стала пищей для удовлетворения чьей-то скуки, приносило ей удовольствие. — Не совсем, — почти сразу ответил Изана, на что в ответ получил лишь вопросительный взгляд. Недолго посмотрев на недоумевающую Садамэ, он продолжил: — Хочу помочь тебе.       Вопросов стало лишь больше. Сигарета чуть не выпала у Садамэ из ослабевших пальцев. Помощь? От него? Это было настолько абсурдно и неожиданно, что на секунду она перестала дышать. Может, он чего-то хочет от неё взамен? Ведь если Изана осведомлён о смерти отца, то и имеет представление о том, что тот работал в полиции. Хочет, чтобы она прикрыла его? Ха! Да Садамэ самой бы сейчас кто помог! По крайней мере, того будущего, к которому она стремится уже не первый год, у неё уже не будет. Будущего у неё не будет.       Эта мысль больно кольнула где-то в груди, отчего новая порция нежелательных мыслей зароилась в голове, но Садамэ ещё не готова их принять, поэтому, не теряя времени, сильно затянулась. — Мне нечего тебе дать, — вымученным, потускневшим голосом произнесла она, не решаясь посмотреть на Изану. — Мне ничего и не нужно, — всё таким же беззаботным голосом ответил Изана, подходя поближе к Садамэ. — Я помогу просто так.       В ответ на эту фразу Садамэ лишь горько усмехнулась и помотала головой, будто прогоняя абсурдную, глупую мысль, а затем кинула выкуренную до фильтра сигарету в море, которое вовсе и не думало успокаиваться. — Кому в том городе будут бесплатно помогать? — не скрывая скептического настроя, задала Садамэ риторический, по её мнению, вопрос, ответ на который она знала заранее: никому. Однако Изана не отступал: — Тебе, например. — Произнёся эту фразу он достал из кармана черного, очевидно дорогого пальто странную бумажку и потянул её Садамэ: — Приходи завтра к восьми вечера по этому адресу, узнаешь подробности, которые полиция тебе явно не расскажет.        Бумажка замерла в воздухе между ними, словно опровергая все законы физики и логики. Садамэ смотрела на протянутую руку, но видела не её, а всю нелепость ситуации, сложившуюся в идеальный абсурд. Её пальцы онемели, отказавшись подчиняться, а в ушах зазвенела та самая тишина, что бывает перед бурей. Мир сузился до клочка бумаги с адресом — возможно, ловушки, возможно, спасения, а возможно, просто очередной насмешки судьбы.       Неуверенно она протянула руку к бумажке и зажала её слегка подрагивающими пальцами, будто брала не какой-то самый обыденный предмет, а трогала непонятную, нереальную для этого мира вещь из сказки. Вещь в её руках была холодной, даже холоднее её собственных пальцев, и казалась какой-то неимоверно тяжёлой, почти неподъёмной.       Изана же, убедившись в том, что она забрала вещь, в следующий момент лишь молча развернулся и направился вдоль набережной куда-то в неизвестность, оставляя Садамэ наедине с вопросами и неопределённостью. Его силуэт с каждым мгновением отдалялся всё сильнее, но отчего-то менее отчётливым от этого не казался. Садамэ даже показалось, что весь мир в этот момент сфокусировался лишь на этом человеке — на Изане.