Глава 3. Дым

Как красиво мы горим… Как красиво мы горим… Как красиво и безмолвно мы сгораем без следа!

АИГЕЛ — Дым

      Токио по ночам не спит. Он замирает в неестественном, лихорадочном параличе, под светом неоновых гробов, что зовутся вывесками. Небо в эту ночь было сплошным синяком, налитым до предела чёрно-лиловой кровью. Оно не предвещало грозы — лишь тягостное, влажное удушье, будто мир накрыли стеклянным колпаком.       Потом пошел дождь. Редкие, тяжелые капли, словно слезы цинка, заставили асфальт задымиться едким чадом. Они стекали по грязным витринам, искажая отражения уличных фонарей в уродливые мазки. Весь город поплыл, как мираж, готовый в любой момент рассыпаться.       Но в одном из дворов, в ржавой бочке, горел реальный, яростный огонь. Его отблеск плясал в зрачках девушки, прильнувшей к холодной стене. Она не чувствовала дождя, стекавшего по её щекам. Она смотрела, как пламя пожирает кожу, хлопок и память. Как в огне чернеют и сворачиваются багровые пятна, оставленные отцом. Прошлое горело безмолвно и красиво, а безразличный город за стенами двора продолжал тонуть в своих ядовитых огнях.       Языки пламени отражались в её индиговых глазах, словно в зеркале. Она не торопилась моргать, позволяла себе поглощать этот жар, эту энергию, без остатка пропитывалась моментом, когда все мосты в прошлое безжалостно трещали в ржавой бочке где-то в переулке. Будто сюрреалистичная картина, всё вокруг искажало свои очертания невыносимыми, тяжёлыми эмоциями.       Садамэ находилась в своеобразном, необъяснимом трансе. Когда именно он накрыл её с головой, девушка сказать не могла: то ли тогда, когда по приходу домой в поле зрения попали грязные, отсыревшие вещи с пятнами крови, то ли с того момента, когда она взглядом провожала загадочного Изану, чей вид вызывал одновременно и настороженность, и необъяснимый трепет. Кто он? Что ему нужно?       На этот счёт у Садамэ возникло много предположений, слой за слоем перекрывающих друг друга, иногда загоняющих её размышления в самые абсурдные фантазии. Сейчас не время думать о его мотивах, нужно сосредоточиться на поиске зацепок в документах отца, но навязчивые мысли, словно назло ей, с каждым часом становились всё сильнее и уже начинали утомлять. Это раздражало, как назойливый комар, и одновременно манило, как огонек в кромешной тьме.       Глубоко вдохнув сырой после дождя прохладный воздух, она медленно подняла голову и посмотрела на небо, в котором её встретила кромешная тьма без единой звёздочки. В ней Садамэ надеялась найти тишину, которая смогла бы перекрыть навязчивый поток мыслей, остановить этот невыносимый белый шум, но, увы, небосвод оставался лишь бесстрастным свидетелем её горя. Он отражал тьму и поглощал свет.       В конечном счёте, поднявшись на ноги, Садамэ медленно подошла к уже превращающимся в угольки вещам и от этого огня подожгла очередную, неизвестно какую по счёту, сигарету.       Уставившись в пол, с тлеющей сигаретой во рту, она поднималась по лестнице на свой этаж, иногда останавливаясь, чтобы затянуться. И вот, входная дверь уже перед глазами. Садамэ уже было потянулась к ручке, чтобы зайти внутрь, как вдруг сбоку послышался недовольный, скрипящий голос: — Девушка, тут нельзя курить! — Возмущённая пожилая соседка осуждающе сверлила Садамэ взглядом, стоя возле входа в свою квартиру. Её дряблые руки, как и уголок рта, слегка подрагивали от старости и гнева на нарушительницу правил поведения в общественном месте. Садамэ же, пару секунд пробуравив её безразличными, потускневшими глазами, кинула: — Пошла к чёрту.       Затем, под недовольные причитания старушки, наконец-то зашла в свою квартиру, попутно закрывая дверь на замок изнутри. Садамэ мысленно молилась, чтобы соседка не надумала тревожить её самокопание долбёжкой в дверь, и (о чудо!) кажется, её услышали: Снаружи стало тихо почти сразу, как щёлкнул замок.       Не став разуваться, Садамэ направилась в комнату отца. Достаточно самокопаний, пора преступать к делу, и чем раньше, тем лучше, тем более что, как ей показала жизнь на примере сегодняшнего дня, никто из правоохранительных органов ей не поможет. Сейчас ей самостоятельно нужно найти любую информацию о Токийской свастике, которую только возможно. В этой войне, в этой мести она будет одна... Одна?       В голову снова ударил навязчивый образ загадочного Изаны, смешанный с очевидными догадками о его возможной причастности к криминалу. «Поможешь, говоришь…» — мысленно обратилась Садамэ к нему, не моргая смотря на дверь, ведущую в кабинет отца. Бесплатная помощь.       Какое абсурдное словосочетание. По иронии судьбы многие произносят его, возможно, действительно убеждённые в сказанном, однако, как показывает время, именно эта помощь потом оказывается рычагом давления на тех, кого уверяли в безвозмездности своих действий.       Садамэ ни на секунду не поверит в искренность Изаны. Она не настолько глупа, чтобы слепо верить неизвестному мужчине с непонятными мотивами. Она знала, что он попросит плату, знала, что она будет не обязательно денежной, хотя, черт побери, возможно, деньги были бы самым безобидным последствием из всех возможных… Но всё же, почему же она действительно всерьёз задумалась над тем, чтобы принять его помощь? — От безысходности, — вслух выдохнула Садамэ, обозначая тем самым, что мыслительный поток подходит к заключению.       Решительно обхватив пальцами ручку двери, она дернула ее вниз, и теперь перед глазами предстала темная комната отца. Внутри все было как обычно: идеально заправленная постель, аккуратно разложенные по полкам вещи и сильно выбивающийся из общей картины порядка рабочий стол, донельзя забитый иногда помятыми рабочими материалами. Все здесь выглядело так, будто хозяин отлучился на пару часов и вот-вот должен был вернуться домой. Даже этот невыносимый запах яблок, который Садамэ возненавидела, но скорее всего, никогда не решится выкинуть, казался слишком свежим, слишком домашним.       Она не решалась зайти внутрь: ни тело, ни сознание не стремились нарушать эту хрупкую иллюзию безопасности. Хотелось бы просто остаться в дверном проеме и представлять, как отец сидит за своим рабочим местом, с головой поглощенный в работу, лишь изредка ворчащий на остывший кофе, который он так и не допил.       Но Садамэ просто не имела права поддаваться этой минутной слабости. Ей придется зайти внутрь и осквернить теплое, уютное место собственной болью и ненавистью. Придется открыть все ящики и разрушить порядок, который стал единственным напоминанием о мирной жизни Такеши Роканами. Однако у этого акта вандализма было оправдание: Садамэ приходится делать это, чтобы отомстить за несправедливую смерть отца, чтобы кровью отмыть его честь и достоинство, которые были его основными атрибутами при жизни. Все это ради отца... Или ради нее самой?       Разве стал бы Такеши просить собственную дочь о подобной услуге? Был бы рад узнать, в какую грязь, пусть и не вступила, но по крайней мере планировала войти Садамэ в поисках правосудия?       Мысль пронеслась подобно молнии — как секундная вспышка, принесшая с собой оглушающий грохот и содрогание земли. Крепко зажмурившись, Садамэ тряхнула головой, чтобы немедленно выбросить ненужные мысли, которые могли бы пошатнуть её только недавно разгоревшуюся решимость. И дело было не только в том, что Садамэ рисковала отказаться от задумки на стадии формирования, но и в том, что само осознание бесполезности её возможного риска заставляло внутреннее, вязкое как смола, отчаяние кипеть с новой силой.       Если не преподать убийцам отца урок, то что ей остаётся? Ни семьи, ни будущего у нее больше нет, а начинать жизнь заново Садамэ не нашла бы в себе сил, и сомневалась, что попытается.       Она сделала шаг внутрь. Пол скрипнул под её весом с тем самым, знакомым с детства звуком. Ещё один шаг — и вот она стоит в центре. Её пальцы дрогнули, потянувшись к краю стола, где лежала стопка бумаг. Самых обычных, пахнущих пылью и чернилами. Но сейчас они казались ей опаснее разорвавшейся гранаты. Каждый лист мог оказаться тем самым, что окончательно сорвет покровы с её прошлой жизни.       Она взяла первый попавшийся документ. Отчёт о закрытом деле. Ничего примечательного. Второй — служебная записка о канцелярских расходах. Банальность, от которой сводило скулы. Где же оно? Где то самое, что стоило ему жизни?       Внезапно взгляд зацепился за маленькую, помятую, почти непримечательную бумажку, которая лежала на краю стола. На ней синей ручкой были неаккуратно, будто второпях, написаны цифры — телефонный номер, если точнее. Под цифрами — имя: Наото Тачибана.       Неизвестно почему Садамэ почувствовала, что эта с виду бесполезная вещица была именно тем, что она искала. Пусть даже внешних доказательств, что неизвестный номер приведет ее туда, куда нужно, не было, интуиция моментально выдала зеленый свет, будто говоря: «Да! Это оно!»       Недолго думая, она взяла бумажку в руки и быстрыми шагами направилась на балкон, попутно доставая телефон из кармана брюк.       Руки слегка подрагивали, пока подушечки пальцев тыкали по экрану. Садамэ всей душой надеялась, что интуиция ее не подводит и она собирается позвонить тому, кто действительно ей нужен — тем более, в документах отца не должно быть бесполезных номеров, так ведь?       После нажатия кнопки вызова время будто замерло вместе с сердцем и дыханием, которые остановились в напряженном ожидании неизвестного и в то же время необходимого голоса. Гудки звучали протяжно, порой даже слишком громко, неприятно ударяя по ушным перепонкам. — Слушаю, — вдруг раздался сонный мужской голос на том конце трубки. От неожиданности Садамэ даже мелко вздрогнула и растерялась, не зная, что именно хочет ему сказать.       Когда она нашла бумажку, то тут же побежала звонить, даже заранее не продумав, как будет разговаривать с неизвестным человеком, которому позвонила в третьем часу ночи. Но просто молчать в трубку тоже нельзя, поэтому, разжав до этого плотно сведенные губы, она заговорила: — Вы знакомы с Такеши Роканами?       На том конце трубки повисла пауза, нарушаемая тихим шорохом. Садамэ в напряженном ожидании смотрела куда-то перед собой, слегка хмуря белесые брови. А затем на том конце трубки прозвучал вопрос: — А вы, собственно, кто? — Его дочь, — почти сразу, на каком-то полуавтомате, ответила Садамэ. После сказанного где-то в груди едва заметно кольнуло тонкой, неуловимой льдинкой.       Собеседник же вновь не собирался отвечать, будто выдерживать драматические паузы было частью его образа, отчего Садамэ почувствовала легкое раздражение, сжав телефон в руке чуть сильнее. — И что конкретно вы от меня хотите?       Хороший вопрос. Садамэ и сама не до конца знала ответ на него, решив положиться на интуицию. Но стоять и просто молчать было нельзя, поэтому, сглотнув вдруг подступивший ком в горле, она произнесла: — Вы ведь знаете, что он умер?       Тачибана в ответ на это протяжно вздохнул, а затем ответил, понизив голос на пару тонов: — Да, знаю... Приношу свои соболезнования.       Последние его слова заставили Садамэ плотно поджать губы и сильно зажмуриться. Неизвестно для чего и откуда поступившая злость вперемешку с ноющей под ребрами болью были неуместны, она понимала это, но сил подавить эти эмоции девушка в себе не нашла.       Не желая глубже уходить в пучину темных, мешающих ей чувств, она решила как можно скорее продолжить разговор, задав главный вопрос: — Какое отношение вы имеете к его расследованию, касательно Токийской свастики?       На этот раз тишина в звонке звучала гораздо дольше и, казалось, слишком громко звенела, от чего и без того свинченные нервы начинали гудеть.       Садамэ уже хотела вновь заговорить с намерением уточнить, здесь ли вообще находится Тачибана, но как раз в тот момент, когда она уже открыла рот, он вдруг заговорил: — У вас будет возможность встретиться завтра? — Будет! — В эту же секунду, оживившись, ответила Садамэ, но тут же замолчала, смутившись собственной бурной реакции. Затем, прочистив горло, она уже более спокойным голосом уточнила: — Какой адрес?       Тачибана назначил место и время встречи, после чего, попрощавшись, сбросил трубку, оставляя Садамэ наедине с собственными мыслями и одиночеством.       Девушка не торопилась заходить в дом, предпочитая стоять на открытом балконе, оперевшись локтями на перила и чувствовать пробивающийся сквозь тонкую шелковую блузку холодный ветер, от которого тело покрывалось мурашками.       Забравшись рукой в карман, она потянулась за пачкой сигарет, которая за день успела опустеть больше чем наполовину. Никогда прежде Садамэ столько не курила, вполне возможно, сейчас от нее разило не хуже, чем от прокуренного сорокалетнего мужика, однако очередной щелчок зажигалки и новая порция дыма наглядно показали ее отношение к этому.       Курила она не спеша, специально задерживала дым в легких, а затем медленно выдыхала, безучастно разглядывая никогда не спящие улицы Токио с их вечным гулом машин. Раньше Садамэ не обращала на него внимания, а сейчас этот звук даже успокаивал. По крайней мере, сейчас, на небольшой промежуток времени, в ее голове появился хоть какой-то намек на пустоту.       Докурив, она небрежно бросила окурок с балкона. Тлеющий огонек полетел вниз, угасая в темноте. Глубоко вздохнув и еще какое-то время постояв на месте, она приняла решение все же зайти в квартиру.       Помещение встретило ее кромешной темнотой, а первый шаг внутрь тут же заставил резко отдернуть ноги и через зубы зашипеть от боли — не посмотрев под ноги, Садамэ случайно наступила на какой-то осколок. Она ведь так и не убрала тот беспорядок, который устроила той кошмарной ночью.       Помимо острой боли под ногой, она также почувствовала теплую и липкую влагу, начинающую вытекать из раны. Прихрамывая, она пошла в ванную, оставляя за собой кровавый след.       За щелчком выключателя последовал резкий удар света по глазам. Сильно щурясь и шипя от неприятных ощущений, которые били по нескольким частям тела, она присела на корточки, открывая шкаф и доставая оттуда аптечку.       Кровь еще некоторое время пробивалась через слои бинта, до тех пор, пока повязка не была завязана достаточно крепко и плотно. Нужно поспать.       Мысль ударила в голову так же резко, как и появился перед глазами сонный туман, заставляющий закрывать веки прямо на ходу, будто до этого способная к функционированию Садамэ была переключена на другой режим какой-то невидимой кнопкой управления.       Кое-как доковыляв до своей комнаты, которая в сравнении с остальным домом оказалась преступно чистой, от чего даже становилось не по себе, она дошла до кровати, небрежным движением стянула с себя рубашку, кинув ее куда-то в угол. Все еще оставаясь в брюках и бюстгальтере, Садамэ пластом рухнула на кровать, тут же провалившись в неспокойный сон.

...

      Утро встретило её лёгкой прохладой в доме и ужасно сильной головной болью. Скуренное количество сигарет давало о себе знать. Какое-то время Садамэ не находила в себе сил подняться. Вместо этого она неторопливо водила глазами по углам комнаты, рассматривая каждую деталь, будто находилась не в собственном доме, а в неизвестном месте.       Солнечные лучи раннего майского утра неторопливо разбрасывали рыжие, почти огненные блики по мебели. Медленно перекатившись на другой бок, она устремила взгляд в окно и тут же, резко дёрнувшись, зажмурилась и перевернулась обратно, ведь солнечный луч сверкнул ей прямо в глаза, мгновенно ослепив.       От резких движений головная боль, как специально, лишь усилилась, заставляя девушку начать пальцами массировать виски. Тело упорно намекало на то, что по-хорошему ей нужно отдохнуть: не скурить сигарету, а выпить воды и продолжить спать до полного восстановления. Но этого она не сделает, сегодня ее ждали дела, как минимум, встреча с неким Наото Тачибаной, а позже — с еще более непонятным и загадочным Изаной. Ей нельзя отдыхать, тем более, Садамэ еще успеет это сделать, когда воплотит в жизнь свои планы, по крайней мере, так она себя успокаивала.       Кстати, о встрече: сколько время? Осмотревшись вокруг в поисках телефона, Садамэ с досадой для себя обнаружила, что его поблизости не оказалось. Устало выдохнув, она тяжело поднялась с кровати. Попытка встать отдалась резкой болью в пятке, тут же напомнив, как вчера она по неосторожности наступила на осколок. — Блядство... — На выдохе тихо прошипела она, а затем все же аккуратно встала с кровати и медленно поковыляла на балкон, где, по ее предположению, она и забыла телефон.       На удивление, на улице было гораздо теплее, чем в доме, поэтому Садамэ, все еще одетая сверху лишь в темный бюстгальтер, простояла на балконе. Время на телефоне показывало 5:31. Она проспала всего три с лишним часа, но, кажется, даже если попытается уснуть, все равно не сможет.       Вместо этого рука вновь потянулась за лежащей рядом полупустой пачкой сигарет и зажигалкой. Желание закурить оказалось сильнее рационального понимания того, чем это кончится для и без того истощенного организма с мигренью.       Дым неприятно ударил в горло, отчего Садамэ поморщилась, но прекращать акт вандализма над самой собой не собиралась. Однако подступившая через половину сигареты тошнота все же вынудила ее вернуться домой.       Ступая по полу гостиной, она аккуратно, на цыпочках, обходила разбросанные, поломанные и разбитые вещи. В прихожей она вновь наткнулась взглядом на пустую бутылку сакэ, которую так и не удосужилась выкинуть. Хотя, что говорить, она вообще ничего не удосужилась выкинуть или хотя бы поставить на место.       На столе кухни все еще стоял тот самый торт, купленный отцом, с проткнутой сердцевиной. Красный джем вместе с кремом давно засох, да и коржи, по любому, на ощупь будут подобны кирпичу.       Но приторный запах клубники никуда не исчез, и под действием тошноты от выкуренной сигареты эта смесь начала вызывать намеки на рвотные позывы и многократно усиливать мигрень.       Зажав нос, Садамэ с отвращением посмотрела на это ни в чем не повинное кондитерское изделие и одной рукой достала мусорное ведро, в котором отец вновь забыл поменять пакет. Она столкнула туда торт с намерением убрать это убожество в темный уголок, подальше от глаз. Но когда мусорка уже почти была убрана в шкаф под ванной, она вдруг застыла. «К 21:00 буду, тучка! С тортом!»       Сообщение вспыхнуло перед глазами подобно искре, отчего Садамэ тут же застыла, немигая смотря на торт. «Я ведь даже не попробовала его...» — промелькнула мысль в голове. Отец ведь так хотел ее порадовать, а теперь своим паскудным поведением она хотела выкинуть его подобно мусору. Садамэ должна хотя бы попробовать. Хотя бы узнать. Должна...       Затем она оцепенела, а потом медленно перевела взгляд на собственный палец, который тянулся к сладости. Она вот-вот была готова попробовать его на вкус прямо из мусорки. Это уже слишком.       Резким движением она встала с места, а затем с громким хлопком закрыла дверцу шкафа, направившись вон из чертовой кухни.       Нужно чем-то заняться, нужно сделать что-то полезное, нужно, в конце концов, сделать что-нибудь, чтобы она даже и не подумала сделать что-то настолько жалкое!       Вместо собственной комнаты она быстро зашла в комнату отца, распахнув дверь и тут же учуяв знакомый яблочный запах, подошла к окну, чтобы к чертовой матери выветрить его. Эти мелочи слишком влияют на нее, слишком сбивают с толку, она не имеет права поддаваться им сейчас. Ей нужно отмыть честь отца, а не вести себя как маленький ребенок.       Она быстро перевела взгляд на рабочий стол отца: вчера она нашла на нем номер Тачибаны, но полностью не изучила. У нее есть время до встречи, значит, это время она потратит, занявшись делом.       Сев за стол, она начала быстро открывать каждый ящик по очереди, вчитываясь в документы, где почти всё было для неё бесполезным. Открыв ещё один, первым, что попалось на глаза, были не бумаги — там они, конечно, тоже были, — но взгляд сразу же зацепился за безделушку, лежащую сверху: маленький брелок из сладкого набора, который однажды отец купил Садамэ, когда она была ещё маленькой. Тогда девочка, нашедшая сюрприз, решила не оставлять его себе: вместо этого она с радостным писком подбежала к отцу и сказала, что это подарок ему. «Папа! Папа! Это тебе!»       Воспоминания накрыли её нестихающей волной. Девушка уже давно забыла о существовании этой маленькой игрушки, но только что её память была освежена. «Неужели папа хранил его всё это время?»       Аккуратно, будто боясь сломать, она взяла брелок в руки и принялась рассматривать, иногда поглаживая неровные поверхности. Отец так сильно её любил...       Тёплое воспоминание сделало её чуть спокойнее, поэтому оставшееся время документы она перебирала уже не с той горячей импульсивностью, но всё же с прежним решительным настроем. Отец, по всей видимости, очень ответственно подошёл к сокрытию расследования о «Токийской свастике», так что в документах не было найдено ничего, что могло бы ей помочь. Дела идут хуже некуда.       Время тянулось, дни пролетали, а она всё ещё не сдвинулась с места. Устало откинувшись на спинку стула, она потёрла руками лицо и выдохнула, задаваясь вопросом, что же делать. Наото Тачибана мог бы дать ей информацию, но вероятность того, что он действительно имел какое-то отношение к расследованию, до сих пор оставалась для Садамэ под вопросом. Какое же будет разочарование, если она ошиблась! Пока что единственным источником информации, в котором Садамэ была более-менее уверена, оставался Изана, но...       Внезапно все мысли Садамэ оборвал громкий, примитивный звук урчания в животе. А когда она вообще в последний раз ела? Вчера этого точно не было. — Да что ж такое... — обречённо вздохнула она, вставая со стула и направляясь на кухню. Делом нужно заниматься, но, полуживая от истощения, она ничего сделать не сможет. Нужно поесть.       Холодильник изобилием не хвастался: еда, приготовленная на днях, уже успела испортиться. Пришлось довольствоваться бутербродами и крепким кофе, щедро заправленным сахаром.       Вернувшись в комнату отца, она подумала о том, что надо бы купить еды, но тут у нее между ребер встал новый вопрос: "А на какие, собственно, деньги?"       Она больше не была студенткой, стипендию не получала, да и тем более не работала. Средств всегда хватало, и необходимости не возникало. Сейчас у нее просто не будет времени на работу: расследование дела Токийской свастики, а вернее, убийства отца, вставало превыше всего. Отца больше нет, как и его зарплаты, но...       Но ведь он уже давно в отставке. Где он брал деньги? Этот вопрос заставил ее остановиться и начать размышлять. Однако каждый из вариантов, пришедших в голову, никак не сходился с реальностью, ведь в любом из этих случаев она бы заметила финансовые несостыковки. А пока отец был жив, она вообще ничего подозрительного не наблюдала.       Нахмурившись, она пошла в направлении прикроватной тумбы, чтобы поставить тарелку с полусъеденными бутербродами. Однако на полпути Садамэ вдруг чуть не запнулась о какой-то непонятный выступ в полу, едва не пролив кофе.       Чертыхнувшись себе под нос, она посмотрела вниз: из-под линолеума действительно что-то торчало, по всей видимости — доска.       Садамэ поджала губы и, отложив все, наклонилась к выступу. Надавив на него, девушка попыталась протолкнуть выбившийся пол обратно, однако что-то под ним не давало это сделать.       Сходив за ножом на кухню, она, отметив, что такими темпами скоро превратит дом в свалку, начала разрезать линолеум. Материал отходил тяжело, однако под ним Садамэ действительно заметила, что дощечка, которая должна быть прибита, валялась свободным куском. Но самое интересное хранилось под ней.       Под ней лежал черный чемодан. Быстро достав его, Садамэ открыла крышку и тут же обомлела. Брови поползли вверх, а глаза расширились, когда она посмотрела на содержимое: Купюры, огромное количество крупных купюр. — Какого хрена... — растерянно прошептала Садамэ, начиная брать большие пачки и вынимать их из чемодана. Когда деньги кончились, взору предстали еще две вещи — фотографии.       Взяв одну из них, она рассмотрела человека на этой фотографии. Парень с темными волосами, подстриженными под классические шторы, с какими-то темными, с особой глубиной антрацитовыми глазами смотрел куда-то в сторону. Сбоку на его шее красовалась татуировка в виде дракона, кожа светлая, а черты лица аккуратные. Он явно выглядел младше своего возраста. Перевернув фотографию, она заметила надпись, точнее, имя: Манджиро Сано.       Настороженно хмурясь, она перевела взгляд на вторую фотографию. Еще один парень: короткие волосы, зачесанные назад, квадратные очки — выглядел он постарше первого, а на лице сияла широкая, но чем-то отталкивающая улыбка. Тетта Кисаки. «Кто это?» — вот каким был первый вопрос, ворвавшийся в сознание девушки. Напряжённо закусив нижнюю губу, она быстро отложила фотографии на кровать, а затем задалась следующим вопросом: зачем отец прятал это в полу и, самое главное, откуда он, черт побери, взял эти деньги?

...

      Дорога до места назначенной встречи прошла в тяжёлых, угнетающих раздумьях. Фотографии она решила взять с собой, поэтому теперь, держа руки в кармане, оглаживала большим пальцем острый краешек снимка, иногда надавливая сильнее, чуть сминая уголок.       Сколько бы Садамэ ни думала, понять, откуда отец мог взять такую сумму денег, в голове никак не укладывалось. Кто дал ему эти деньги, которые, как она догадалась, явно не были простыми отложениями на чёрный день? А самое главное — что отец мог предложить взамен. Деньги оставались в доме, но Такеши ведь умер, значит, за деньгами могут прийти, и кто именно постучится уже ей, оставалось непростой и пугающей загадкой.       Двери метро открылись, выпуская наружу безликую толпу, мелькающую бесконечными кадрами перед лицом. Садамэ не замечала никого из них, предпочитая не прерывать мыслительный поток, который, как ей казалось, скоро начнёт пожирать её.       До места встречи с Тачибаной оставалось пройти совсем немного, и в этот раз она уже начала прокручивать в голове то, что ей необходимо было узнать. Для начала было бы неплохо поинтересоваться, имеет ли он вообще какое-то отношение к Токийской свастике, а если и имеет, то знакомы ли ему личности с фотографий. Также ей было интересно узнать как долго они уже работают с отцом совместно и что им удалось узнать.       Место, которое указал Тачибана было обычной квартирой на третьем этаже — ничем непримечательное жилое помещение. Встав перед дверью, она на пару мгновений закрыла глаза, глубоко вздохнула, а затем нажала на дверной звонок. Спустя совсем короткое время из квартиры донеслись торопливые шаги, а затем дверной замок щёлкнул.       Ее взору предстал не тот мужчина, которого она себе представляла, по крайней мере в реальности он выглядел моложе, почти как ровесник самой Садамэ. Черные волосы, несколько прядей которых спадали на лоб, аккуратные, достаточно привлекательные черты лица, и серые, подобно дождливому небу, глаза.       Садамэ была почти уверена, что в расследовании помощником отца будет как минимум опытный специалист, подобный ему самому. Однако человек, стоявший перед ней, был слишком молод, чтобы успеть наработать опыт. Конечно, он мог бы быть невообразимо перспективным новичком, но Садамэ к такому роду заявлений всегда относилась скептично. — Вы и есть Наото Тачибана? — Не отрывая от него взгляда своих индиговых глаз, с легкой настороженностью спросила Садамэ.       Парень тоже внимательно смотрел на нее, не отвечая сразу, будто думая о чем-то. Затем в тишине подъезда легким эхом раздался его голос: — А вы, я так понимаю, Садамэ. Проходите, — Сказав это, он отошел от прохода и направился вглубь своей квартиры. Садамэ пошла за ним.       Его квартира была небольшой и достаточно уютной, в ней пахло чем-то свежим, напоминающим хлопок. Солнечный свет обильно освещал комнаты. Она не особо осматривала её, предпочитая быстрее перейти к делу, а не глазеть на чужое жильё, которое Садамэ, горько отметив про себя, находила кардинально отличающимся от своего собственного — её квартира сейчас больше напоминала место преступления после нехилой потасовки. — Так как же вы связаны с делом о Токийской свастике? — тут же спросил Наото, стоило им только зайти к нему в кабинет. Он не оборачивался, всё его внимание было приклеено к доске, на которой висели названные фотографии. Фотографии преступлений. — Мой отец этим занимался, — спокойно ответила Садамэ, одновременно с этим принявшись рассматривать доску. Внимание привлекла одна из фотографий — фура, въехавшая в здание какого-то кафе. Снизу надпись: «2 мая 2025. Столкновение группировок Ватараси Гуми и Токийской свастики. 22 пострадавших». — Я не это спрашивал, — послышался неудовлетворенный ответ от Наото, следящего за каждым движением девушки. Садамэ не отвечала, пусть даже и понимала, что именно он хотел услышать, но почему-то не торопилась. С одной стороны, она полностью понимала его настороженность, но с другой — лишь одна мысль о том, что придется предаваться слишком свежим воспоминаниям, тут же билась о стену моментально возникающего внутреннего протеста. — Отец умер у меня на глазах. Перед смертью сказал держаться подальше от Токийской свастики, — пустым и ровным голосом произнесла она, упрямо не глядя на Наото. Сейчас ее внимание привлекла фотография какой-то рыжеволосой, достаточно миловидной девушки. Поджав губы, Наото проследил за ее взглядом, а затем, нахмурившись, отвернулся. — И тем не менее вы совершаете противоположные поступки. — Заключил он, со следующей реплики в его голосе послышалось легкое раздражение: — Вы хоть немного понимаете, куда лезете?       Резко повернув голову, Садамэ посмотрела на Наото. Неужели еще один псевдозащитник будет пытаться читать ей ненужные нравоучения? От этой мысли в груди кольнул стремительно поднимающийся ледяной гнев. Складывалось ощущение, будто каждый, кто видит ее намерения, обязательно сравнивает Садамэ с неразумным ребенком.       Подойдя к Наото почти вплотную и неотрывно глядя на него, она тихим, почти шипящим голосом произнесла: — Эти твари убили моего отца у меня на глазах, а вы хотите, чтобы я сидела сложа руки, пока они продолжают спокойно жить?       Тачибана не отвечал. Садамэ же продолжала пристально смотреть на него, будто испытывая на прочность, а затем ее губы дернулись в едва заметной усмешке: — Вы ведь не намного старше меня, Наото. Вам-то самому зачем понадобилось вести это тайное расследование?       Внезапно его брови чуть дернулись, а в глазах мелькнуло что-то горькое, едва уловимое. Он отвел взгляд в сторону и тихим, поникшим голосом озвучил: — Они убили мою сестру.       Вот оно что. Теперь Садамэ хотя бы понимала, что порыв этого парня явно являлся не просто взлетевшим до небес желанием восстановить справедливость в прогнившем мире, подобно ангелу с небес. Его причина почти ничем не отличалась от ее собственной, и теперь она хотя бы понимала его. Да, действительно понимала как никто другой, но только вот... — В таком случае, вы должны понимать, почему я не собираюсь просто так это оставить, — произнесла она, еще пару мгновений продержав зрительный контакт с его серыми глазами, после чего вдруг развернулась и, скидывая с плеча портфель, подошла к столу.       Достав оттуда две фотографии, которые, найдя дома, засмотрела до дыр, она кинула их на стол, после чего обратилась к Наото: — Вам знакомы эти люди?       До этого поникший Тачибана вдруг собрался и, нахмурив темные брови, подошел к столу, аккуратно беря одну из фотографий в руки. По его взгляду было понятно, что лица знакомы ему не были. Однако стоило ему перевернуть фотографию, как его пальцы тут же сильнее сжались, а в зрачках отразилось холодное понимание. Повернувшись к Садамэ, он напряженно посмотрел на нее: — Где вы это взяли? — Так вы все-таки знаете, кто это? — Ответила вопросом на вопрос Садамэ, также поворачиваясь к Наото и теперь ожидая ответа.       Наото вновь вернул взгляд к фотографиям, переворачивая и вторую, будто окончательно убеждаясь в своих догадках. — Тетта Кисаки и Манджиро Сано — это главы Токийской свастики, — мрачно ответил он. В его серых глазах отражалось что-то тяжёлое, явно скребущее его сердце острыми когтями.       Садамэ же, услышав его ответ, будто вспыхнула, быстро, но не грубо забирая из рук Тачибаны одну фотографию, попутно беря и другую со стола. Она всматривалась в эти лица, не моргая.       Так значит, эти люди были виновны в его смерти? Эти подонки стояли на вершине своего криминального, костяного, кровавого замка, смотря с высоты на ее падение? От этих мыслей в ее груди с новой силой загорался огонь той ненависти, той ярости, которая толкает ее на правосудие. Она чувствовала, что не может отвести взгляд. Смотрела, смотрела, смотрела... Нет. Запоминала.       Запоминала рожи тех, кто должен был, обязан расплатиться! Получается, ей оставалось только найти их. Ну ничего, она найдет, ей хватит терпения и воли. Вдруг прозвучавшие в тишине слова Наото заставили ее застыть: — Только вот Тетта Кисаки считается мертвым, а Манджиро Сано уже несколько лет никто не может найти.       Садамэ подняла на него взгляд, в котором еще не до конца успело померкнуть обжигающее пламя готовности сорваться с места и тут же побежать искать. — То есть? — почти растерянно спросила Садамэ, медленно опуская фотографии и смотря на Тачибану, тот продолжил: — Смерть Кисаки, конечно, скорее всего инсценирована, но вот Сано действительно пропал со всех радаров, о нем ни слуху, ни духу, в протоколах совершенно не упоминается его имя, — Он немного помолчал, внимательно смотря на девушку, а затем повторил свой вопрос: — Так где же вы все таки взяли эти фотографии?       В комнате повисла тишина. Выглянувшее из туч солнце бросило свои лучи в окно спальни, больно ударяя по глазам Садамэ. От этого она сощурилась и отошла в тень, попутно думая о том, что из всего того, что ей пока удалось узнать, стоит говорить — она еще не до конца доверяла этому молодому парню, чтобы так просто раскидываться информацией направо и налево. Фотографии — это не так страшно. От того, что он узнает, как выглядят главы Токийской свастики, ничего не произойдет. Остальное ему пока знать не к чему. — Отец хранил их у себя, — заговорила она, обходя Наото и делая вид, что рассматривает книги на полке. — Разве вы с Такеши не давно работаете? — Нет. Недавно должна была произойти наша первая встреча, — честно ответил он, а затем добавил чуть тише: — Мы просто не успели встретиться.       Садамэ медленно кивнула, поджимая губы, а затем, повернувшись к Тачибане, подошла поближе, заглядывая ему в глаза и тихо спрашивая: — Вы поможете мне с расследованием? Тачибана встретился с ее взглядом. Теперь на его лице была видна не настороженность, скорее, какое-то немое понимание. Но он все равно размышлял, и чтобы эти мысли не заставили его сказать то, чего девушка не хотела услышать, она добавила, тихо, с выражением надежды на лице: — Вдвоем у нас больше шансов сделать так, чтобы смерть наших близких не была безнаказанной.       Тачибана чуть сильнее сжал руки в карманах, а на его лице лишь долю секунды отразилась невысказанная боль. Он действительно тяжело переживал смерть сестры — Садамэ видела это отчетливо, поэтому, когда прозвучал его ответ, она даже не удивилась: — По рукам.

...

      Редкие фонари отдалённого от центра района плохо освещали улицу, вернее, освещали лишь двери немногочисленных подъездов, оставляя двор тёмным, отчего Садамэ уже несколько раз умудрилась споткнуться о неровный асфальт.       Надо же было этому чёртовому Изане Курокаве умудриться жить в таком месте! Странно, что шмотки он носит явно не дешёвые. На нормальное жильё денег не хватило?       Подняв голову, она слегка прищурилась, чтобы рассмотреть номера квартир в поисках номера тринадцать. Отлично, он там был.       Она чувствовала легкую дрожь в пальцах, когда тянулась к кнопке домофона. Не пойми откуда взявшееся волнение было совершенно некстати: ей как никогда нужно быть собранной, но вместо этого Садамэ с досадой ощущала, будто в области сердца ползают жуки. «Возьми себя в руки» — с раздражением мысленно сказала она себе, пытаясь успокоить нервы. Но когда заиграла мелодия домофона, она всё равно почему-то задержала дыхание, ловя себя на том, что боится того, что ей не откроют. Да какого хрена?       Внезапно дверь с громким, противным писком открылась, заставив девушку даже подпрыгнуть на месте от неожиданности, а затем и вовсе замереть, будто она была школьницей, которая на всё реагирует слишком остро. Она даже не сразу заметила, что дверь уже почти закрылась, обрекая её на необходимость снова позвонить. Быстро среагировав, она вцепилась в дверь и быстро залетая внутрь.       Да что же с ней такое? У Тачибаны она вела себя вполне адекватно, что сейчас изменилось?       Усталость, да, это определённо была она. Недосып, плохое питание, нервы и целый день на ногах — организм просто давал сбой. Глубоко втянув воздух через нос, Садамэ задержала дыхание на несколько секунд, после чего шумно выдохнула и наконец-то начала подниматься по ступенькам.       Свет в этом месте был тусклым, падал на некрасиво выкрашенные темно-синей краской стены. В душном воздухе стоял запах дешевых сигарет. Ее шаги раздавались эхом по лестничному пролету, где-то сверху слышались глухие мужские, полные злобы крики, на которые Садамэ, в общем-то, не обращала особого внимания.       Добравшись до четвертого этажа, она встала напротив нужной двери и какое-то время просто стояла, не торопясь. Рассматривала старую, слегка обшарпанную дверь, будто она была чем-то нереальным, хотя от остальных ничем не отличалась, разве что небольшой вмятиной — видимо кто-то хорошенько зарядил по ней.       Дверного звонка не было, по крайней мере, сейчас он был безнадежно сломан. Эта дверь, в принципе, сейчас выглядела так, будто на ней тренировали удары — и не только кулаками. Пришлось стучаться.       Не особо громкий стук, по всей видимости, нисколько не потревожил хозяина квартиры, поэтому, приложив чуть больше усилий, Садамэ снова постучалась.       В подъезде воцарилась звенящая тишина, наполненная ожиданием. Никто не торопился открывать, что настораживало девушку, заставляя чуть нахмурить белесые брови. Она вновь занесла руки, чтобы еще раз сообщить о своем прибытии, как вдруг дверь резко открылась, а ее кулак, занесенный для удара застыл.       Она уже было подняла голову, чтобы увидеть Изану Курокаву, как вдруг застыла: дверь ей открыл крепкого телосложения парень с темными волосами и резко бросающимся в глаза шрамом, рассекающим пол-лица. Шрам проходил через глаз, отчего у парня наблюдалась гетерохромия: одна его радужка была белой, другая же — красной. — Вам что-то нужно? — внезапно спросил парень, разрывая возникшую между ними тишину. Его тихий, шелестящий голос раздавался эхом по подъезду. В глазах читались вопрос и легкая настороженность. — Да, — тут же ответила Садамэ, едва заметно кивнув, а затем, чуть осторожнее спросила, продолжая смотреть на незнакомца с легкой растерянностью: — Изана Курокава... он здесь живёт? Парень не ответил сразу, лишь плотнее поджал губы и теперь внимательно смотрел на Садамэ, рассуждая о чем-то своём. Впускать ее он явно не торопился, будто размышлял, стоит ли вообще это делать. Однако за него все тут же решил раздавшийся из глубины квартиры знакомый голос, который заставил девушку поднять голову и начать всматриваться в темноту прихожей: — Впусти её, Какучо.       Какучо, до этого повернувший голову в сторону голоса, еще раз посмотрел на Садамэ, а через несколько секунд раскрыл дверь чуть шире и отошел в сторону, пропуская Садамэ внутрь, попутно провожая взглядом.       На входе было темно — единственный свет горел в одной из комнат, в которую она неторопливо пробиралась. На удивление квартира выглядела чистой, почти нетронутой. Ремонт не богатый, но жилье явно не запущенное. В воздухе стоял легкий аромат лакированного дерева и дорогих сигарет, явно не таких, какие курила она, А еще здесь было прохладно.       Садамэ сразу почувствовала этот контраст с душным, неприятным воздухом подъезда. Ощутив, как по плечам пробегают мурашки, она была готова поспорить, что в этой квартире температура ничем не отличалась от уличной.       В другой комнате, являющейся соединением кухни и гостиной, освещенной желтым светом лампы, сидел он, лениво распластавшись на стуле и докуривая сигарету. Рядом с ним на столе стоял недопитый стакан с янтарной жидкостью, напоминающей виски.       Когда Садамэ вошла, он неторопливо поднял на неё взгляд своих фиолетовых глаз, видневшихся из-под спавших на лицо белоснежных прядей. На его лице играла легкая, почти снисходительная ухмылка. — Всё-таки пришла? А я думал, струсишь, — произнёс он, заливая помещение своим бархатным голосом. — Но ведь ты не давал мне повода испугаться, — ответила Садамэ, проходя в комнату, но стоя не слишком далеко от выхода. От чего-то ей было сложно держать зрительный контакт с этим человеком: как-то слишком внимательно, почти непозволительно пронзительно он смотрел, поэтому она цеплялась за любую деталь на столе, лишь бы снова не убедиться в том, что он смотрит.       Изана же, в ответ на ее реплику, вдруг шумно выдохнул подобие смешка, а его ухмылка стала чуть острее. — Не давал, — кивнув, согласился он, продолжая ухмыляться и стряхивая пепел от сигареты на улицу через открытое окно. Затем он вновь повернулся к Садамэ. — Так и зачем ты пришла? — спросил он почти буднично, будто интересовался погодой на сегодняшний день, при этом тут же забыв ответ за ненадобностью.       От этого Садамэ почувствовала легкий укол раздражения где-то в области сердца: она уже несколько дней не находит себе места, судорожно пытаясь сделать хоть что-то, а этот тип начинает разводить какую-то клоунаду с первых же секунд. — Ты вроде как обещал мне помочь с одним делом, — уже смотря на Изану исподлобья, произнесла она, не скрывая холодного негодования в голосе. На долю секунды она даже подумала, как легко теперь поддается гневу, но эта мысль отлетела почти сразу же.       Изана же, совершенно не обращая внимания на ее негодование, окончательно выкинул сигарету в окно. После чего откинулся на спинку стула, слегка приподнял голову и приложил пальцы к подбородку, делая вид, будто призадумался: — Да? И с каким же?       Садамэ могла поклясться, что такими темпами у нее скоро начнут скрипеть зубы — до того сильно она их сжала. Она не могла понять, что он вообще сейчас из себя строит. Вчера ведь он себя так не вел, так что поменялось за ночь? У него биполярка или что-то вроде того? — Ты обещал помочь мне с расследованием, — как можно более спокойно произнесла она. Хоть Изана очевидно и играл на ее нервах, к своему сожалению, она не сможет ничего узнать, если он решит, что не хочет говорить, а заставить его она не могла. Даже наоборот — в присутствии двух незнакомых мужчин, да еще и на окраине города, Садамэ была более чем уязвима. — А-а, расследование, — наигранно протянул Изана, слегка сощурив глаза, отчего тот напоминал хитрого лиса. Поставив локоть на стол и подперев рукой подбородок, он притворно виновато улыбнулся, а затем буднично произнёс: — Так я ведь не всерьёз. Ты что, поверила?       В одно мгновение мир Садамэ будто схлопнулся, заменился густой темнотой, оставляя только вид этих беспощадных фиолетовых глаз, которые теперь открыто насмехались над ней, явно получая удовольствие. Она слышала, как колотится её сердце сквозь противный писк в ужас, чувствовала, как грудную клетку будто сдавливает бетонная плита, не давая дышать. Этот ублюдок пошутил и она поверила.       Откровенно повелась, как жалкая, наивная дура, которая, утопая в собственном горе, схватилась за первый попавшийся канат, предварительно не проверив его на прочность, и теперь упала вниз. Упала грязно, отвратительно и до боли смешно. Смешно до того, что теперь этот урод сидел перед ней и самодовольно улыбался, находя ее трагедию забавной. Каждая отколовшаяся часть ее души, каждая пролитая слеза, весь тот гнев и отчаяние, которые она испытывала последние дни, были лишь очередной шуткой. Смерть Такеши для него была шуткой.       Она даже не помнила, как подошла к нему, не помнила, как схватила за ворот белой, растянутой футболки, но зато отчетливо ощущала эту разъедающую ее до основания, отравленную ненавистью. Ненависть к нему. — Что?! — почти прорычала она сквозь стиснутые зубы, смотря на него потемневшими от злости глазами. Кажется, ее трясло, но сейчас это не имело значения. — Эй, полегче, так ведь и новых проблем заработать недолго, — донесся до нее оскорбительно спокойный тон Изаны. Ухмылка с его лица так и не спала, однако глаза теперь смотрели на нее так, будто пронзали насквозь. — Ты ведь и с нынешними разобраться не можешь, Садамэ.       Её имя на его устах прозвучало слишком отчетливо, слишком неприятно для нее, словно даже оно было для него поводом для насмешки. Сама она сейчас являлась для него одной большой насмешкой: злобной, истеричной и оттого особенно веселящей. — Замолчи! — прошипела она, даже не думая ослаблять хватку на ткани, которая почти трещала. — Какого хрена ты вообще развел весь этот цирк, ублюдок? Скучно стало? В ответ на это он лишь коротко выдохнул, усмехнувшись, после чего нарочито медленным движением, не разрывая зрительного контакта, потянулся за стоящим на столе полупустым бокалом алкоголя и сделал медленный, демонстративный глоток.       Садамэ не понимала его логики, не понимала, что вообще живёт в этом человеке, от чего к ярости тут же примешалась обезоруживающая растерянность. Она теряла контроль. Нет — она уже его потеряла. Сейчас она не сможет ничего сделать, и ему совершенно не понадобилось ничего делать, чтобы она поняла это.       Руки, до этого мертвой хваткой сжимавшие ткань футболки, инстинктивно разомкнулись, а сама она безотрывно смотрела, как он делает глоток, как слегка подрагиват кадык под смуглой кожей. Она слышала, как в голове исчезают все звуки. — Ты плохо контролируешь эмоции, однажды это тебя погубит, — вдруг донёсся до неё спокойный голос Изаны. Она резко подняла глаза и тут же встретилась с этим дьявольским взглядом, который больше напоминал клетку: в неё возможно зайти, но выйти нереально.       Она не могла произнести ни слова — любая возможность будто была удалена из её головы, оставляя место только оглушительной, пронзающей пустоте. Она резко отшатнулась от Изаны, делая пару неуверенных, шатких шагов назад, но продолжая смотреть. Несмотря на холод в квартире, ей вдруг стало душно до такой степени, что воздух просто не проходил в лёгкие, застревая где-то на полпути. — Выпей, расслабься, может быть, я и после помогу тебе снять напряжение, — послышался откуда-то издалека голос Изаны. Он вложил в эту реплику явно двойной смысл, но сейчас у Садамэ не было ни сил, ни желания даже реагировать на очередную порцию яда от него. На нетвердых ногах она пошла к выходу из квартиры. Всё было как в дыму: она не видела, куда идет, не слышала почти ничего, кроме противного писка в ушах, и даже задев плечом дверной косяк, не почувствовала боли. Нужно уйти, просто сейчас, быстрее убраться прочь из этого места! Подальше от этих фиолетовых глаз. Подальше от этого, бьющего в больные раны, голоса. Подальше от Изаны Курокавы!       Она не обратила внимания на Какучо, который, по всей видимости, всё время диалога стоял в прихожей. Не следила за тем, как вышла из квартиры и почти бегом вышла на улицу.