«Над страхом потери – подняться»

Ничего не поделаешь – то мы предаемся любви, то любовь предает нас.

***

      Она знала, что этот день будет бесконечно долгим: разбитая чашка с кофе в спешке, каждый пойманный светофор, длинная пробка по МКАДу в связи с заснеженной дорогой, и, наконец, опоздание на добрый час на работу.       Женщина уже терпеть не могла пятницу.       Актриса вошла сквозь импровизированные ворота, попадая на арендованную режиссером территорию. Съемочная площадка кипела жизнью: несколько павильонов были забиты людьми – актерами и съемочной группой. Вдалеке слышались бодрые голоса коллег; люди, с усталостью на лице, сновали туда-сюда в поисках инвентаря.       Это был обычный день. И всё же, какое-то трепещущее чувство в груди заставило её закусывать губу в ожидании чего-то.       Затем Алёна вздрогнула. Крик пронзил воздух, заставляя людей вблизи остановиться и замереть. Несколько молодых людей кинули заинтересованные взгляды в сторону главного входа университета.       – Мне это надоело! – услышала женщина. – Приведите аппаратуру в порядок, а уже потом гоните нас сниматься!       Бабенко незамедлительно узнала этот голос, а затем увидела виновника сего действа.       Зайцев, с опущенными плечами и руками в карманах, быстрым шагом направлялся в сторону своего фургона. Раздражение было нескрываемо на его лице, и женщина невольно опустила голову, закусывая губу.       Алёна направилась, казалось, вслед за ним. В действительности – их фургончики находились друг напротив друга. Женщина кивала коллегам, осторожно ступая по скользкой брусчатке.       Напряженная спина мужчины заставила закрасться самым ужасным подозрениям в душу актрисы. Обычно идеально выглаженные рубашка и штаны сейчас выглядели непрезентабельно, словно одеты наспех. Во Владимире сегодня всё было не так – и это было почти осязаемо.       Его рука потянулась к ручке небольшой двери, но остановилась на полпути, услышав позади спокойный, почти родной голос:       – Доброе утро, Владимир, – пробормотала Алёна, крепче сжимая кожаную ручку коричневой сумки.       Конечно, он узнал этот голос. Он снился ему в самый счастливых и самых страшных снах; он слышал его наяву, даже того, когда был совсем один.       Чертова Бабенко.       Прямо сейчас ему хотелось спрятаться от всех, разделив свой перерыв с тишиной. Но у судьбы, очевидно, были другие планы.       Зайцев медленно развернулся, тяжело вздыхая.       – Для кого доброе, для кого – нет, Алёна Олеговна, – хмыкнул мужчина.       Женщина поморщилась: употребление её полного имени словно увеличивало невидимую пропасть между ними.       – Что случилось? – поинтересовалась она, стараясь не выдавать волнение в голосе. Мужчина осунулся; в его глазах блеснуло что-то незнакомое в его амплуа Алёне – то ли обида, то ли боль. – Ты какой-то… не такой.       – Семейные проблемы, – кратко ответил он, разглядывая камушки у её ног.       – Всё решится, думаю, – задумчиво ответила актриса. – Семейная жизнь без проблем – не живая.       – Боюсь, если проблемы такого плана, то она тоже вряд ли живая, – сухо говорит Владимир, заглядывая в глубокого голубого цвета глаза напротив.       – Какого?       – Что?       – Какого «такого» плана?       Она знает, что это неправильно: не стоит допытываться и быть такой любопытной. Но невероятное желание узнать всё, что его касается, оказывается сильнее.       Зайцев молчит. Долгие минуты тишины между ними заставляют порозоветь её щеки. Он кивает в сторону фургончика, приглашая.       Он небольшой, идентичный её собственному. Сбоку длинный стол, в другом конце – диванчик. Мужчина придерживает двери, пропуская коллегу первой.       – Не хочется, чтобы лишние уши нас слышали, – объясняет он ей. Она понимающе кивает. Владимир усаживается напротив, в кресло, и старается не встречаться с ней взглядом.       – Что случилось? – повторяет актриса, теперь настойчивее.       – Лена мне изменила, – надломлено произносит Владимир, постукивая пальцами по гримёрскому столу.       Лена.       Елена Сафронова.       Алёна не знала её лично. Она работала в «Современнике» так же, как и Бабенко, но они едва сталкивались на общих собраниях. Женщина лишь знала, что та была малоприятной особой – скандальной и до ужаса грубой. Снисходительно относилась лишь по причине того, что та была супругой её коллеги.       – Это было продолжительно. Гастроли, съемки, записи – у меня не было времени заметить. Понять. Обвинить.       Женщина знала это чувство: терпкий вкус предательства разлился горечью во рту. Много лет назад потеряла семью по той же причине.       – Нет ничего хуже предательства родного человека. По себе знаю. Ты теряешь мгновенно веру во все… В любовь, доверие, надежду и то, что когда-нибудь ты сможешь еще стать счастливым, – спокойно, даже обыденно проговаривает Алёна. – Но это не конец. Далеко не финиш, Володь. Наберись терпения и перешагни это как любую другую проблему. Обычно то, что нельзя решить словами – можно решить уходом.       – Говоришь так, будто…       – Не будто, – отрицательно качает головой. – Знаю. Было дело. Долго ли страдала? Наверное, долго, – честно признается Бабенко, горько ухмыляясь. – Но долгое ожидание даёт привкус безразличия.       Владимир молчит. В его голове крутится десяток мыслей – она видит это. Ей хочется сказать ещё что-то, высказать всё, что думает о его женщине – но осекается. Встаёт, не отрывая взгляд от расстроенного лица мужчины, и медленно подходит к нему.       Внезапно появившаяся на плече теплая рука заставляет его дёрнуться. Она сжимает руку, заставляя поднять на себя взгляд, и медленно, словно заговорщически, произносит:       – Обязательно найдешь свою судьбу. Нужно только подождать.       Ожидание… Как же оно неприятно.       – И не выходи в мороз только лишь в рубашке. Заболеешь, – ласково говорит Алёна, и последнее, что слышит Зайцев – звук щелчка двери.

***

      Последний съемочный день. На площадке в воздухе витало что-то едва различимое – то ли грусть из-за конца, то ли радость от чудесно снятого сезона.       Здание Ледового дворца было окутано ожиданием. Крайняя сцена этого сезона должна была быть отснята с минуты на минуту.       Алёна, как и полагалось её героине, стояла у одной из колонн в холле, в ожидании Владимира. Она видела, как нервничали режиссер и продюсер, шепчась меж собой о чём-то.       Наконец, ей удалось поймать в толпе Владислава – актера, играющего Кисляка.       – Влад, где Зайцев? У нас сцена уже должна быть отснята. Он же с вами был, – тараторит она, заглядывая за спину парня.       – Ээ, Алёна Олеговна…, – он выглядел слегка растерянным. – Сейчас подойдет, пару минут.       Но Бабенко слышит как дрогнул его голос. Актриса кивает, недовольно поджимает губы.       Она отталкивается от стены и решает, что ей стоит самой найти коллегу. Женщина идёт в сторону входа на арену, параллельно высматривая в толпе людей Владимира.       Узкий коридор душит её. Липкое, призрачное ощущение страха закрадывается в душу, и она невольно впивается ногтями в кожу ладони.       Алёна слышит приглушенные голоса из открытой двери. Узнаёт один конкретный из них.       – Ну, не могу я с ней сняться так. Не-мо-гу!       – Тише, Вов, люди же ходят, – говорит кто-то малознакомый ей. Она вжимается в стену, прикладывая руку к слегка открытому рту.       Это он про неё?       – Воротит меня, понимаешь? От всего этого. Я устал.       – Гонорар уже выплачен, Вова. Надо. Последняя сцена – и ты свободен!       Бабенко почти не дышит. Слова бьют словно хлыст по открытой коже. Ей больно это слышать – хотя кто он, чтобы переживать из-за этого? Не первый и не последний раз происходит такое в её профессиональной карьере.       Но она знает, что боль причиняют вовсе не слова, а тот, кто их говорит.       Что я ему сделала, чёрт возьми?       Актриса судорожно пытается вспомнить: она обидела его? Случился какой-то конфликт? Сказала что-то не так? Она не знает. Лишь слова отдаются эхом в её голове.       Алёна берет себя в руки. Тихо, почти незаметно идёт обратно, откуда пришла. На лице больше нет улыбки, глаза не мерцают под оправой очков.       – Алён, всё нормально? – кричит ей режиссер, когда она вновь появляется в холле. – Где Зайцев? У вас минута, и начинаем снимать!       Тошнота подступает к горлу, когда актриса становится в исходное место и ждёт коллегу. Он же появляется спустя минуту, как раз в тот момент, когда Силкин кричит съемочной группе о начале.       Пару минут, – говорит она себе и спокойно выдыхает.       – Извини, что заставил ждать, – мягко произносит актёр, становясь рядом с ней.       – Всё нормально, – сухо отвечает Бабенко, не удосуживаясь даже взглянуть на него.       Зайцев кидает на неё удивленный взгляд, впервые видя, что женщина не в настроении. Но не решается надоедать.       – Мотор… Начали!       Владимир краем глаза замечает как оператор настраивает камеру в их сторону.       – Сможем с одной попытки? – тихо спрашивает Зайцев.       – Ага, – кратко отвечает ему коллега, продолжая сверлить взглядом стену напротив.       Алёна аккуратно поворачивает голову, и именно в этот момент губы мужчины осторожно скользят по её сухим губам. Доля секунды – но сколько эмоций видны на её лице. Она откидывает голову, тяжело вздыхая и облизывает губы.       Что-то внутри неё ломается.

***

      – Молодцы! – кричит Головкин. – С первого раза все!       – Ну, вы огонь просто, ребята! – поддерживает его оператор. – Сыграли как в реальности. Всем спасибо!       – Не расходитесь! – громко говорит Силкин, обращая на себя внимание. – В честь окончания сезона мы с Андреем приглашаем всех в ресторан. «Венеция», в половину седьмого вечера. Всех очень ждём!       Алёна слышит всё приглушенно. Ей хочется скорее оказаться в своей квартире и закрыться от всех.       Она прощается скомканно и выбегает из здания. Злость поднимается с самых глубин души.       Воротит его, – думает женщина. – Не может со мной сниматься?! Ну-ну! Расторгну контракт, пусть ищут себе новую Ольгу! С той, с которой он сможет сниматься!       – Алёнка!              Земля уходит из-под ног, когда женщина слышит его голос. Когда чувствует его тяжелое дыхание за спиной. Когда чувствует аромат одеколона, который пропитал её кофту.       Бабенко не отвечает. Позволяет взять ему инициативу в разговоре.       – Ты куда так быстро убежала?       – Уже не «Алёна Олеговна»? – колко спрашивает она, вздёргивая подбородок.       – Мне нравится твоё полное имя, Алён, – улыбаясь, отвечает Зайцев.       И чего он улыбается как дурак?!       – А сниматься со мной не очень, да?       – Подслушивать нехорошо, Алёна Олеговна.       – Врать в глаза тоже, – она закусывает губу.       – И что за поспешные выводы? Услышала обрывок фразы и сразу подумала, что я про тебя?       – Что-то я не помню, чтобы сегодня ты снимался ещё с какой-то женщиной, – подмечает Бабенко.       – Может я вовсе не про сегодня говорил? – Владимир опускает голову, заглядывая в потемневшие глаза актрисы. – Даже, если вдруг про тебя, то с чего такая реакция? Что значат мои слова, Алёна Олеговна?       Много чего, Владимир Иванович.       – Ничего. Я просто устала, – она старается звучать непринужденно.       – Конечно, я понимаю. Хочешь, подвезу тебя?       Актриса отрицательно качает головой.       – Такси уже ждёт меня у ворот. Спасибо за предложение, как-нибудь в другой раз.       – Да. Безусловно. Ты сегодня придёшь?       – Куда?       – В ресторан.       – Я… подумаю. У меня дела в театре. Постараюсь, возможно опоздаю, – задумчиво отвечает Бабенко.       – Я заберу тебя, – твёрдо отвечает Зайцев, не позволяя ей спорить.       – Откуда ты знаешь мой адрес? – ухмыляясь, спрашивает она.       – Не оставляй открытым ежедневник, Алён. До встречи!       Он разворачивается в противоположную сторону и уходит, оставляя её с бурей мыслей и эмоций внутри.       Я заберу тебя.       – Зайцев, что ты творишь со мной? – в никуда бормочет Алёна.