Глава 39

Через день после выписки из Св. Мунго — все еще с привкусом зелья во рту — я сидела на жёстком стуле в пустом коридоре. Взгляд упорно цеплялся за табличку на двери: «Х. Керринг, целитель разума высшей категории». Каждое слово казалось мне угрозой. «Целитель разума» — звучало так, будто мой мозг был сломанной вещью, требующей починки. «Высшая категория» — значит, этот человек умеет копаться в голове особенно усердно. Я уже нарисовала в воображении портрет: сухонький, педантичный старичок в очках, с блокнотом и пером. Он будет методично, без эмоций, задавать скучные вопросы по заготовленному списку: «Опишите ваши отношения с матерью в возрасте семи лет». «Вас посещают суицидальные мысли? Как часто?». Я мысленно репетировала короткие, уклончивые ответы, выстраивая защитную стену. Когда дверь наконец открылась, я оказалась не в кабинете, а в крошечной прихожей. На полу стояла вешалка, а на изящном столике лежал один-единственный лист пергамента с заголовком «Соглашение о конфиденциальности и магическом неразглашении». В нем были стандартные фразы о том, что даже под Веритасерумом целитель не имеет права раскрывать сказанное пациентом. «Если только он не представляет непосредственной угрозы для себя или окружающих», — гласил последний пункт. Я поставила свою подпись, внутренне готовясь к малоприятному разговору, и вошла в кабинет. Внутри не было ничего примечательного: стандартные полки с книгами, папками, пара кресел, письменный стол. Ничего лишнего, ничего, что могло бы выдать характер хозяина. Но вот самого хозяина в этой аскетичной обстановке не было. Воздух был неподвижен и тих. «Опаздывает? — мелькнула первая, раздражённая мысль. Моё время и так было ограничено, а моё терпение — и вовсе на исходе. — Или это такая своеобразная шутка? Проверка на стрессоустойчивость?». В голове зашумело от лёгкого напряжения. Если это часть терапии, то метод казался мне сомнительным и непрофессиональным. Я ненавидела игры и неопределённость. Только я собралась спросить: «Есть ли тут кто-нибудь?», как из-за тяжёлой портьеры, скрывавшей, видимо, выход на балкон, появилась женщина. — Миссис Гермиона, я полагаю, — сказала она бесцветным голосом. На мгновение я потеряла дар речи. Передо мной стояла невысокая, худая женщина лет шестидесяти в строгом темно-сером шерстяном платье. Её седые волосы были собраны в такой же тугой, безупречный пучок, как у меня, что вызвало странное чувство дежавю. Но на этом сходство заканчивалось. В одной её руке она держала небольшую лейку, из которой вода капала на ковёр, а в другой — длинную, изящную сигарету в мундштуке, от которой тянулась тонкая струйка дыма. «Мозгоправ» не выглядела ни эксцентричной, ни высокомерной. Она была нисколько не похожа на тех магловских врачей в белых халатах и целителей-волшебников в зелёных мантиях, которых я видела в течение жизни. Она выглядела… так, будто ей абсолютно всё равно, что я или кто бы то ни был может о ней подумать. Пройдя мимо меня к столу, она водрузила лейку, оставив на полированной поверхности мокрый круг, и затушила сигарету о хрустальную пепельницу. Сладковатый, терпкий запах табака щекотал мой нос, вызывая желание закурить, а вид влаги на деревянном столе — почти физическую потребность немедленно навести порядок. Мысленно обругав себя за слабость, я закусила губу. Целитель, наконец, подняла на меня пронзительный, не по возрасту яркий взгляд. В зеленых глазах было спокойное, выжидающее внимание, без жалости или любопытства. — Добрый день, мисс Керринг, — выдавила я. — Прошу, зовите меня Хоуп, — отозвалась она, словно сканируя меня с головы до ног. — Обойдёмся без церемоний. Они только мешают. Я кивнула, про себя удивляясь такой вольности. Меня уже давно никто не называл просто по имени. Только «госпожа Председатель», «глава комитета» или, в лучшем случае, по фамилии, но и то с оттенком почтительности. Быть «Гермионой» для незнакомой женщины, сидящей в двух шагах от меня, было… странно. — Итак, что привело вас ко мне? — спросила она прямо, сложив на столе длинные, тонкие пальцы. Никаких блокнотов, никаких перьев, ничего, что могло бы создать барьер или дать мне передышку. Но я была готова к этому вопросу, поскольку репетировала ответ по дороге сюда. — Мне сказали, что консультация с целителем разума — стандартная процедура для допуска к моей должности. Всё, чего я хотела в этот момент, — это отбыть повинность, поставить галочку в нужной графе и получить доступ обратно в свой кабинет, к своим бумагам, к своей предсказуемой жизни. К тем руинам, что у меня остались. Хоуп медленно сняла очки и положила их на стол. Её взгляд без линз оказался ещё более пристальным и внимательным. — Значит, «стандартная процедура», — повторила она, растягивая слова. В её голосе было лёгкое сомнение, будто она услышала не всю правду. Она откинулась на спинку стула, и её глаза сузились. — Видите ли, Гермиона, стандартные процедуры я обычно провожу со стандартными пациентами. А вы, — она сделала многозначительную паузу, — на стандартную не тянете. Ни по уму, ни по воле, ни по тому грузу ответственности, что несете на своих плечах. Так что, может, начнём с настоящей причины? С того, что на самом деле привело вас сюда, а не с официальной версии для отчёта министерства? Я сидела на краю кресла, молчала и разглядывала свои руки, сжатые в беспомощные кулаки. Руки, которые всегда всё держали под контролем, а теперь не могли удержать даже собственное спокойствие. — Я потеряла сознание на работе. Когда очнулась в госпитале, целитель сказал, что это, вероятно, последствия нервного напряжения, и направил к вам, — сказала я, внутренне сжимаясь от этой полуправды. Хоуп смотрела на меня пристально, и от этого спокойного, аналитического взгляда хотелось поёрзать. Он будто говорил: «Я вижу, что вы что-то опускаете, и готова ждать». — Хорошо. Давайте начнём с самого простого, — сказала она. — Опишите, что произошло непосредственно перед тем, как вы потеряли сознание. Не почему, а именно что. Что вы делали? О чём думали? Что происходило вокруг? Ее слова были настолько конкретными и лишёнными подтекста, что я на мгновение растерялась. Это оказались вовсе не расплывчатые вопросы о детстве, травмах или войне. — Я… сидела в своём кабинете, — начала я осторожно, цепляясь за факты. — Рабочий день уже закончился. И мне сообщили… о поступлении крупного денежного перевода для одного из моих проектов. От… частного инвестора. — Хорошо, Гермиона. Теперь давайте сосредоточимся на моменте, когда вы получили это известие, — её голос был ровным, как будто мы разбирали какую-то примитивную схему, а не ковырялись в моей душе. — Что вы почувствовали, когда увидели этот перевод? Я замолчала, борясь с необходимостью погружаться в воспоминания того вечера. Но мне нужно было вернуться на работу, поэтому, закрыв глаза, я попыталась выделить самую яркую эмоцию из клубка переживаний. И тут я осознала. Я могла скрывать мысли, но не могла отрицать физиологию. Память тела была честнее памяти разума. — Боль, — наконец выдохнула я. — Острая, режущая боль… здесь, — моя рука сама потянулась к грудине. — Как будто что-то сжалось внутри и… разорвалось. А потом… темнота. Словно всё просто… отключилось. Хоуп кивнула, прикрыв веки, и продолжила свой допрос: — Хорошо. Теперь давайте найдем связь. Какая мысль пришла вам в голову, когда вы почувствовали эту боль? Не анализ, не оценка, а самый первый мысленный образ или фраза. Это было уже слишком откровенно — я была не готова к такому. — Это не имеет значения, — ответила я твердо и вздернула подбородок. — Мысль, Гермиона, — голос Хоуп был спокойным, но не оставляющим пространства для манёвра. — Это… это не относится к моей работе, — попыталась я увернуться. — Это личное. — Гермиона, мы с вами не ищем виноватых. Мы просто составляем карту событий, которые привели ваше тело к сбою. Назовите мысль — самую первую, яркую, — которая пришла вам в голову в тот момент. Прямо перед болью. Я сжала зубы, чувствуя, как эмоции, разбуженные воспоминаниями о письме Драко, поднимаются горячей волной из груди. Сердце снова заколотилось, глаза заволокло слезами. Это было унизительно — терять контроль перед посторонним человеком. — «Он отказывается от меня», — прошептала я. Хоуп снова кивнула, жестом продолжая мои слова. — Итак, событие: известие о денежном переводе. Мысль: «Он отказывается от меня». Эмоция: острая боль, отчаяние, — она говорила так спокойно, как будто видела меня насквозь. — А что произошло дальше, после этой мысли? Как отреагировало ваше тело? — У меня… перехватило дыхание, — начала я, прислушиваясь к эху тех ощущений. — Как будто на грудь положили камень. Потом… потемнело в глазах, словно кто-то выключил свет. Закружилась голова… — я говорила, словно наблюдая за собой со стороны. — То есть мысль, которую ваш мозг воспринял как абсолютную, неоспоримую истину, запустила мощную физиологическую реакцию. Ваше тело отреагировало на идею отказа так, будто столкнулось с реальной угрозой жизни. Мягкий голос Хоуп обволакивал меня. Я по-прежнему не смотрела ей в глаза, изучая линии на своих ладонях, будто в них можно было найти ответ: почему я, всегда полагавшаяся на логику, позволила одной мысли разрушить себя? — Вы сказали «он», — продолжила Хоуп. — Это человек, с которым вас связывают личные, а не только деловые отношения? Я кивнула, не в силах сказать и слово. — И этот перевод средств — он нарушает какие-то ваши предварительные договорённости? Может быть, это акт агрессии? Саботаж проекта? Или, возможно, неуважение к вашей работе? — Нет… — я покачала головой. — Наоборот. Это полная сумма, которая была обещана. — То есть, формально, это действие является выполнением взятых обязательств, — повторила Хоуп. — Но ваша мгновенная, автоматическая интерпретация этого действия — «он от меня отказывается». Я правильно понимаю: выполнение обязательств равно отказу от вас? Я снова кивнула, чувствуя, как слеза катится по щеке. Хоуп разбирала мою боль на логические составляющие, и это было одновременно мучительно и завораживающе. Она не отрицала моих чувств, но заставляла меня увидеть механизм, который их создал. — Гермиона, — она наклонилась вперёд, и её взгляд стал особенно пристальным. — Я не говорю, что ваше толкование ошибочно. Возможно, оно абсолютно верно. Но я предлагаю рассмотреть и другие возможные причины поступка этого человека. Могли ли быть у него другие мотивы, кроме того, чтобы «отказаться от вас»? Что ещё могло стоять за этим жестом, если отбросить самую болезненную версию? — Я не знаю… — прохрипела я, но откашлявшись продолжила: — Он… возможно, он мог решить, что так будет лучше. Что после нашего разговора… любое дальнейшее взаимодействие причиняло бы боль. Нам обоим. И, возможно, таким образом он решил устраниться, выполнив обещание. Хоуп слегка кивнула, как будто это был именно тот ответ, который она ждала. — Видите, Гермиона? Одно событие — две возможных трактовки. Одна вызывает панику. Другая… пусть и не радостная, но оставляет пространство для движения. Не обесценивает ваши чувства, но и не позволяет им разрушать вас, — сказала она мягко и посмотрела мне в глаза. — Наша задача — научиться видеть, что такие варианты есть. Что первая, самая ранящая мысль — не единственная истина. И когда вы сможете их видеть, у вас появится выбор — в какую из этих истин верить. А значит, вернется и контроль над своей реакцией. Она откинулась на спинку стула, и её поза снова стала непринуждённой, почти рассеянной. — На сегодня достаточно. — Это значит… мы не закончили? Я не могу вернуться к работе? — спросила я, и в голосе прозвучала тревожная нота, которую я тщетно пыталась подавить. — Можете вернуться к рутинным обязанностям, — уточнила Хоуп, — но пока мы не разберёмся с автоматическими мыслями, вы не должны принимать судьбоносных решений, участвовать в законотворческом процессе, голосованиях и так далее. Ваша работа сейчас — это вы. Справитесь? На секунду я снова запаниковала: как же я смогу работать, будучи наполовину отстранённой? Но потом вспомнила о горах корреспонденции, отчётов и черновиков, которые ежедневно поступают в комитет и месяцами ждут своей очереди. Вспомнила, что могу быть просто исполнителем, а не тем, кто держит в руках нити чужих судеб. — Думаю, да, — ответила я, и голос мой прозвучал увереннее, чем я ожидала. — У меня есть другая работа, не связанная с принятием важных решений. Можно просто… разбирать архивы, дорабатывать черновики. Приводить в порядок то, что давно требует внимания. — Вот и договорились, — Хоуп мягко улыбнулась. — Ваше домашнее задание: вспомнить другую ситуацию, которая вызвала сильную эмоцию. Проследить цепочку: событие, мысль, эмоция, реакция тела. И найти к своей первой мысли альтернативу. Хотя бы одну. Я хмыкнула: «Домашнее задание…». — Звучит, будто я снова в школе. — А вам было хорошо в школе? — тут же, без паузы, спросила Хоуп, и её взгляд стал пристальным, будто она поймала на крючок что-то важное. Я вздохнула и с чистым сердцем ответила: — Да. Это, пожалуй, самое счастливое время в моей жизни, — сказала и осеклась. — Ну, кроме известных событий, понимаете? — Разумеется, — мягко ответила Хоуп, но её внимательный взгляд говорил: «Я услышала главное». Я поднялась и отошла к двери. Уже на пороге меня догнал новый вопрос: — Гермиона, — я обернулась. — Как вы себя чувствуете? Я замерла, прислушиваясь к себе: не к хаосу в голове, а к телу, к дыханию. Дрожь прошла, та каменная тяжесть под рёбрами отступила, забрав с собой и тошноту. В груди было тихо. Пусто, но не болезненно. — Спасибо, Хоуп. Мне… полегче. — До следующего вторника, Гермиона, — сказала она с легкой улыбкой. Я кивнула и закрыла дверь.