Глава 38

Я приходил в себя медленно и тяжело. Не было привычной мгновенной собранности последних дней, лишь тягучая, серая муть. Я повернул голову на подушке, и щека коснулась прохладной, влажной ткани. Что это — дождь? Нет, окно было плотно закрыто. Я провел рукой по наволочке — мокрое пятно расплывалось по шелку. И тогда пробудился обрывок памяти, будто сквозь толстое стекло: собственная рука, сжимающая пустой флакон от зелья Сна без сновидений. Я выпил его вечером, отчаянно желая заглушить боль, обиду, опустошенность. Но зелье не смогло забрать всё. Оно стерло сны, но не высушило слёзы, которые текли сами по себе, пока сознание было отключено. Я откинулся на спину, уставившись в сумрак под балдахином. За окном моросил противный, мелкий дождь, затягивая небо грязной марлей. Идеальное совпадение. «Грейнджер, — имя обожгло, как раскаленный уголек, — ты и впрямь выдающаяся ведьма поколения». Никто, абсолютно никто не умел так. Ни одна женщина в моей жизни не доводила меня до такого состояния. До восхищения, которое позволило забыть обо всех условностях и предрассудках. До отчаянной, всепоглощающей надежды, что заставила унижаться и молить о шансе. А потом — до этого — ледяного, тошнотворного чувства полной и абсолютной никчемности. Я был для неё ошибкой. Несчастным случаем. Пятном на безупречной биографии «золотой девочки». Я предлагал ей всё, что у меня было, а она смотрела с таким ужасом, будто я просил ее прыгнуть со скалы. Я с силой провел руками по лицу, пытаясь стереть следы ночных слёз и этого унизительного осознания. В горле стоял ком. Пустота после вчерашней бури сменилась гнетущим ощущением потери. Я не просто потерял её. Я потерял часть себя — ту, что осмелилась поверить, что может быть счастлива на своих условиях, а не на тех, которые диктовались с рождения. Дождь стекал по стеклу, искажая вид на ухоженный осенний сад. Всё казалось выцветшим, плоским и бессмысленным. Да, выдающаяся ведьма. Сумела сделать то, чего не добились ни Темный Лорд, ни все Пожиратели Смерти, вместе взятые. Она разбила меня вдребезги, не применив ни единого заклинания. Тишина спальни стала давящей, но за её пределами дом вдруг зашевелился. Сквозь дверь доносились приглушенные голоса — один молодой, звонкий, другой писклявый и взволнованный. Я замер на пороге комнаты, прислушиваясь. Скорпиус. Он вернулся. Сердце, всего час назад бывшее холодным камнем, ожило. Я направился к кухне и застыл в дверном проеме перед картиной, что была лучшим лекарством от тоски. Скорпиус развалился на кухонном стуле и что-то оживлённо рассказывал прыгающему вокруг Миппи. Лицо сына было покрыто ровным загаром, а волосы отросли и даже чуть завивались на концах. Эти несколько недель во Франции изменили его — в осанке появилась уверенность, в жестах — взрослая пластика. Он вернулся не просто отдохнувшим, а возмужавшим. — Отец! — сын заметил меня. Не говоря ни слова, я пересёк кухню и притянул его к себе. Обнял так крепко, как будто мы не виделись вечность. Головокружение от вчерашнего зелья, горечь отказа — всё отступило перед этим единственным якорем. Я вдохнул запах солнца и моря, всё ещё живший в волосах моего мальчика, и на мгновение прикрыл глаза, просто согреваясь в его объятии. — Я скучал, сын, — хрипло прошептал я, освобождая Скорпиуса, но моя рука всё ещё лежала на его плече, не в силах отпустить окончательно. — Я тоже! Ты не представляешь, что там было, пап! Мы… Я отступил на шаг, давая сыну говорить, и просто смотрел на него. На это живое, сияющее лицо. И тяжесть на плечах стала чуть легче. Скорпиус. Мой сын. Единственное неоспоримое доказательство того, что Драко Малфой способен любить так сильно, так безоговорочно, что из этой любви родилось нечто настолько чистое и настоящее. Боль никуда не ушла. Она затаилась где-то глубоко внутри, холодная и тянущая. Но сейчас, под сияющим взглядом сына, она отступила. — Рассказывай всё, — сказал я. — У меня сегодня полно времени. Рассказывай всё до последней мелочи.

***

Когда последняя крошка круассана исчезла с тарелки, а все новости и сплетни Лазурного берега были исчерпаны, между нами повисла легкая пауза. Веселье схлынуло, обнажив два вопроса, что грызли меня изнутри. Я допивал кофе, оттягивая момент. — Скорпиус, — начал я, тщательно подбирая слова. — Ты говорил с матерью после моего отъезда? Она… ничего не просила мне передать? Сын заметно стушевался. Его взгляд, ещё секунду назад такой ясный, скользнул в сторону. Он покрутил свою чашку и вздохнул. — Пап… Ты же знаешь, вы мне оба дороги. И я… я бы не хотел быть гонцом или, что ещё хуже, разменной монетой в ваших… переговорах. Мама только сказала, что надеется, у тебя всё хорошо. Я кивнул, делая вид, что этот формальный, ни к чему не обязывающий ответ меня устраивает. Второй вопрос, который сидел во мне уже несколько месяцев, подступил к горлу комом. Я всегда уважал личные границы сына, но беспокойство давно терзало меня. — Так ты… надолго приехал? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — На пару дней, а потом уеду в кампус. — И это кампус… — я намеренно потянул время, заставляя сына закончить фразу. Я боялся услышать название какого-нибудь нового, модного и абсолютно бесполезного, на мой взгляд, учебного заведения где-нибудь в Патагонии. Скорпиус глубоко вдохнул, словно собираясь с духом, и посмотрел мне прямо в глаза. — Это кампус Оксфордского университета, пап. Воздух застыл в легких. Услышанное не просто не укладывалось в голове — оно взрывало все мое представления о будущем сына. — Но… Это же… магловский университет. — Все верно, — Скорпиус не отводил взгляда. — Я поступил на программу «Управление и стратегия в бизнесе» в Said Business School. Это одна из лучших бизнес-школ в мире. Все пространство, окружавшее меня, померкло. Осталось четким только лицо сына, который только что без обиняков объявил, что выбрал свой путь. Оксфорд. Бизнес. Маглы. В голове пронеслись обрывки мыслей: насмешки в чистокровных кругах, недоумение общества, мой собственный отец, который переворачивается в гробу… И тут же, следом — ослепительно яркая вспышка понимания. Мой сын сознательно пошёл туда, где его фамилия ничего не значила. Где ему придётся всего добиваться самому, собственным умом, без протекций и связей, без оглядки на условности волшебного общества. Где он будет учиться у лучших, пусть и маглов. Это был не побег от магического мира, а вызов себе. Самый дерзкий и бесстрашный поступок, на который только мог решиться Малфой. Я медленно выдохнул. — А как же магия? — спросил я сипло. — Магия у меня в крови, отец, и всегда в ней будет, — ответил сын с лёгкой надменностью. — А вот хорошего образования в области бизнеса и финансов в волшебном мире не найти. Всё, что там предлагают — устаревшие схемы да советы, как хранить галлеоны в гоблинских сундуках. К тому же, я буду полезен в семейном деле. И ты, и мама активно сотрудничаете с маглами, инвестируете в их технологии. Но вы всё делаете через посредников, как бы не прикасаясь к их миру голыми руками. Я же хочу понять его изнутри, чтобы мы могли не просто вкладывать деньги, а создавать что-то новое. Он говорил страстно, его глаза горели. И в этот момент я увидел не мальчика, а молодого мужчину, который мыслил стратегически, как взрослый. — Ты прав, — наконец выдавил я, и эти слова дались мне нелегко. — Наши инвестиции в бизнес маглов действительно слепы. Мы платим тем, кого не до конца понимаем. — Вот именно, пап! И я хочу это изменить. Хочу строить мосты, а не просто перебрасывать через пропасть мешки с золотом, — он посмотрел на меня серьезно. — Ты доверяешь мне? Доверяю ли я ему? Своему сыну, который только что объявил, что хочет жить в мире, где я всё ещё чувствую себя чужаком. И вдруг осознал — да. Безоговорочно. Потому что в его глазах горел тот особый огонь, которого так не хватало мне самому. Огонь, который не даёт стоять на месте. — Всегда, — тихо сказал я. — Но обещай мне одно. Обещай, что будешь осторожен. Их мир… он другой. — Я знаю, — улыбнулся Скорпиус, и в его улыбке было что-то от матери — та же мягкая снисходительность. — Но я твой сын. Я справлюсь.