Глава 54

Утром меня снова потянуло в пристройку к мотоциклу. Золотистые чары не проявились — они сделали своё дело, признав меня, и теперь покоились где-то в глубине металла. Но связь ощущалась, как тихая и тёплая уверенность, что эта машина теперь моя. После завтрака я зашёл в Мэнор, чтобы расспросить Уилсона о семье Барнс. Но едва мы начали, мои мысли, как магнитная стрелка, снова вернулись к «Цюндаппу». — Уилсон, — перебил я сам себя, отложив в сторону папку с земельными документами. — Этот мотоцикл… Как заставить его двигаться? Управляющий, не моргнув глазом, отложил расчеты обратно в стопку. — В первую очередь, сэр, нужно накачать колёса. Они, судя по всему, абсолютно спущены. А затем — залить бензин в бак. Всё остальное — если чары сохранности работают — должно быть в порядке. Звучало не слишком сложно. Дело не в магии, а в механике. Поэтому через полчаса мы уже возвращались в коттедж: Уилсон нёс ручной насос, а я — канистру с бензином, взятую из гаража поместья. В прохладе сарая Уилсон, сняв твидовый пиджак и закатав рукава, без лишних слов принялся за переднее колесо. Его движения были уверенными, как человека, знающего толк в этой работе. — Держите вот так, сэр, и качайте, пока манометр не покажет нужное давление, — он передал мне насос, когда дело дошло до заднего колеса. Я взял рукоять. Действие было примитивным. Ритмичный скрип насоса, сопротивление шины, растущая упругость под ладонью. Это было осязаемо и понятно. Я делал что-то реальное, то, что давало немедленный, видимый результат. Затем мы залили бензин. Резкий, едкий запах заполнил сарай. — Теперь самое интересное, — сказал Уилсон, и мы вместе выкатили тяжёлого, но послушного «зверя» на подъездную дорожку под бледное зимнее солнце. Уилсон уселся в седло, чтобы показать. — Сцепление здесь, газ — здесь. Чтобы завести, нужно вот так… — он сделал несколько уверенных движений ногой, и мотор — о чудо! — издал глухое, хриплое урчание, которое тут же переросло в ровный, мощный рокот. Звук разорвал деревенскую тишину, отозвавшись эхом от стен коттеджа. Это был голос машины. Голос, молчавший десятилетиями. После теста Уилсон заглушил мотор и слез на землю, слегка вытирая ладони о брюки. — Мой старший сын в юности, извините за откровенность, тоже увлекался, — кивнул он. — Правда, у него был японский, не такой… солидный. Приходилось помогать ему возиться в гараже. Основы, в общем-то, везде одни. Он отступил, предоставив место мне. Его слова о сыне — ещё одна простая, человеческая история, ещё один мост между мирами. Я сел в седло, поставил ноги на упоры. Руки легли на руль. Мотоцикл был готов к движению. И я, кажется, тоже. Весь оставшийся день, вплоть до самых сумерек, мы с Уилсоном посвятили «Цюндаппу». Вернее, Уилсон посвятил его мне. Сначала было страшно. Рёв мотора, казавшийся таким мощным со стороны, прямо подо мной превращался в оглушительный рокот, встряхивающий всё тело. Вибрация проходила сквозь седло, отдаваясь в костях — не неприятно, а как живой пульс машины. Первые метры по подъездной дорожке дались с трудом; я слишком резко дёргал за газ и боязливо жал на тормоз. Но постепенно страх сменился сосредоточенностью. Звук мотора перестал быть просто шумом — я начал различать его тональность, чувствовать отклик на движение запястья. Ветер, свистящий в ушах и треплющий волосы, стал моим спутником. Это было примитивное ощущение скорости и контроля, которое не требовало ничего, кроме баланса, чутья и доверия к механизму под тобой. А этим мотоцикл был похож на метлу. Кажется, у меня стало получаться. После очередного, уже более уверенного разворота я увидел, как Уилсон, забывший всю свою чопорность, пару раз от души хлопнул в ладоши. На его обычно бесстрастном лице сияла почти отеческая улыбка удовлетворения. Когда солнце коснулось вершин деревьев, мы заглушили мотор. Тишина, наступившая после рёва, звенела в ушах. — Если позволите, сэр, — сказал Уилсон, подходя и осторожно касаясь руля, будто гладя могучее животное. — Для дальнейших поездок вам понадобятся перчатки и, что важнее, мотоциклетный шлем. Безопасность прежде всего. — А где всё это можно достать? — спросил я, снимая замёрзшие руки с руля. — Обычно мои дети заказывают подобные вещи в интернете. Но для ближайших тренировок… сгодится и старый шлем моего сына. Если вы, конечно, не будете против. В его предложении не было ни тени снисхождения или напоминания о разнице в статусе. Это было обычное желание помочь и поделиться тем, что есть. — Я буду очень признателен, Уилсон! — ответил я, и моя благодарность была искренней. — Хорошо, сэр. Я завтра всё подготовлю. Мы закатили мотоцикл обратно в сарай. Я вышел последним, окинув взглядом его тёмный силуэт. Мне казалось, что он был так же доволен мной, как и я им.

***

На следующее утро я встал затемно. Первым делом — к мотоциклу. Ещё до завтрака я успел сделать несколько кругов вокруг коттеджа и по проселочной дороге, привыкая к отклику машины, к тому, как она ведёт себя на поворотах. Я начал «приручать» её, и она, кажется, начинала доверять мне. Но вскоре мотор захлебнулся и заглох — бензин кончился. Зверя нужно было покормить. Я уже направился в гараж Мэнора, чтобы раздобыть топливо, но на полпути меня перехватил Уилсон. Он шёл навстречу, и в его руках была тонкая папка, а на лице читалась привычная деловая собранность. — Доброе утро, сэр. Насчёт семьи Барнс и мистера Коллинза, — он открыл папку, не теряя времени. — Мои… контакты в Ловере предоставили любопытную информацию. Старший Барнс, Эдвард, уже несколько лет содержит подпольное игорное заведение в задних комнатах своего паба «Старый крот» в соседней деревне. Играют на крупные суммы. Совершенно незаконно, разумеется. Он сделал паузу, давая мне оценить вес информации. — Что ещё более интересно, мистер Коллинз числится там завсегдатаем. И, по слухам, недавно проиграл весьма внушительную сумму. Долг, который он явно не в состоянии выплатить из официальной зарплаты председателя земельного комитета. Я остановился, глядя на Уилсона. Картина складывалась понятным образом. — Значит, наш щедрый покупатель, предлагает «завышенную» цену не из щедрости, — медленно проговорил я. — Они предлагают её Коллинзу. А он, в счёт погашения долга, должен продавить эту сделку через комитет и убедить меня в выгодной продаже. Фактически, они покупают землю у меня по заниженной цене, а разницу кладут себе в карман, списывая её как долг Коллинза. Изящно. Грязно, но изящно. Уилсон кивнул одобрительно. Он оценил скорость, с которой я сложил пазл. — Именно так, сэр. У вас теперь есть… рычаг в переговорах. — Спасибо, Уилсон. Это бесценно, — сказал я. — А теперь, раз уж вы здесь, не подскажете, где в этом захолустье можно раздобыть бензин для моего стального зверя?

***

Холодное утро впилось в шею тысячами иголок, и я порадовался, что теперь у меня был шлем и перчатки. Всё мое внимание было сфокусировано на дороге — узкой, петляющей проселочной ленте между спящими полями — и на ритме двигателя подо мной. Рёв «Цюндаппа» стал привычным гулом в мышцах. Я уже не боялся его, научился слушать. Лёгкий поворот запястья — и отклик, мгновенный, послушный. Он больше не был чужим железным зверем. Мы с ним нашли общий язык. Очевидно, поэтому я решил, что уже всё знаю. Слишком поверил в свои силы. Когда дорога выпрямилась, уходя вдаль к синеющей полоске леса, импульсивное желание проверить границы дозволенного заставило мою правую руку вывернуть газ сильнее. Мотор взвыл от радости, и мир замелькал, спрессовавшись в полоску асфальта перед глазами. Адреналин ударил в кровь, сладкий и опьяняющий. Я летел. И не заметил поворота. Вернее, заметил слишком поздно — когда уже невозможно было просто плавно затормозить. Дорога здесь была в тени, и ночной дождь оставил на ней скользкую плёнку инея. Я рванул рычаг тормоза и вжался в поворот. Заднее колесо потеряло сцепление с дорогой, отзываясь скрипучим шуршанием. Всё замедлилось. Я чувствовал, как тяжелая машина перестаёт слушаться, как её заднюю часть неумолимо заносит в сторону, к глубокой, наполненной мутной водой канаве у края обочины. Мысль кольнула разум холодной иглой: «Магловская авария. Переломы. Унижение. Позор.». И тогда сработало не мышление, а тело. Годы полётов на метле, сотни падений и спасений в квиддиче выковали свои рефлексы. Мгновение чистого, животного инстинкта — движение вверх всем телом и руками, чтобы «вытянуть» руль, выправить траекторию. В этот миг я почувствовал отклик. Это было не механическое движение частей. Это был… толчок. Мотоцикл подо мной не просто подпрыгнул на кочке, а подчинился импульсу — силе, которая шла не от мускулов, а из самой глубины моей воли, сгустка паники и магии. Тяжёлая машина описала неестественно плавную дугу и буквально воспарила над дорогой. Мы перелетели через канаву так легко, будто она была нарисована на земле. «Цюндапп» не подчинился только гравитации. Приземление было жёстким. Переднее колесо угодило в рыхлую землю, заднее швырнуло в сторону, и мы грустно плюхнулись в густые кусты у обочины. Удар пришелся на бок мотоцикла, и я отделался тем, что отлетел в сторону в груду прошлогодних листьев. Лежа на спине и глядя в бледное утреннее небо, я слушал, как шипит и постукивает остывающий мотор. Сердце колотилось как бешеное. Но это был стук не страха, а озарения. Я медленно поднялся, отряхиваясь, и подошёл к мотоциклу. Он лежал на боку, выглядел немного жалко, но цело. Я поставил его на колёса. Металл был холодным под пальцами. «Чары сохранности… крови…» — пронеслось в голове. Очевидно, это не просто заклинание, защищающее от ржавчины. Оно было глубже, вплелось в самую суть металла, создав связь не просто с машиной, а с волей того, чья кровь текла во мне. Мотоцикл слушался не только физических команд. Он слушался меня. Моей магии. Моих инстинктов. Я не сел на него сразу. Откатил на дорогу, завёл (мотор чихнул, но заурчал снова) и поехал обратно, медленно, обдумывая каждое движение. Теперь я пробовал не просто вести. Пробовал чувствовать. Лёгкий мысленный толчок при входе в поворот, концентрация на устойчивости… И зверь отзывался. Едва уловимо. Уже не полётом, а чуть большей уверенностью, чуть более цепким сцеплением с дорогой. Это был диалог. Без слов, на грани ощущений, но абсолютно реальный. Вернувшись в сарай, я заглушил мотор и долго стоял рядом, положив ладонь на бензобак. Металл, казалось, отдавал слабой, ответной пульсацией. И в этом контакте мне чудился разговор с наследием деда на новом, магическом уровне.

***

Адреналин от утреннего полёта над канавой ещё звенел в крови, но сейчас нужно было переключиться. Я отряхнул невидимую пыль с идеальных линий костюма, поправил узел галстука и набросил кашемировое пальто — броню другого рода. Автомобиль Уилсона ждал у калитки, чёрный и безмолвный, как катафалк. Путь на южные угодья занял около часа. За окном мелькали те же поля, по которым я только что носился на мотоцикле, но теперь они казались плоской, безжизненной декорацией. Уилсон за рулём был молчалив и сосредоточен. Мы остановились не у какого-то поместья, а просто на обочине проселочной дороги. Рядом, у покосившегося забора, нас уже ждали. Пятеро мужчин и женщина, все в грубых рабочих штанах, забрызганных грязью куртках. Их лица были красными, с морщинами от ветра, солнца и постоянного прищура. Они не подошли к машине. Они ждали, что мы выйдем к ним. И я вышел. Лакированные ботинки мягко ступили на раскисшую обочину. Я почувствовал, как на мне мгновенно сфокусировались шесть пары глаз. Их взгляды были тяжёлыми, оценивающими. Они скользнули по моему пальто (стоимость которого, вероятно, равнялась их месячному доходу), по безупречным перчаткам и бесстрастному лицу Уилсона, вышедшего следом. Атмосфера была настороженная и недружелюбная. — Мистер Блэк, — представился я, сохраняя вежливый, деловой тон. — Благодарю, что нашли время встретиться. Кивки были скупые. Люди представились: Талбот старший и его брат, Браун и МакДуганы (отец и двое сыновей), миссис Ренни. Голоса — хриплые, речь отрывистая, без светских уверток. Не было ни «рады познакомиться», ни любезностей. Только дело. И они тут же перешли к нему: к сухой, потрескавшейся земле под нашими ногами. К двум подряд засушливым летам, которые выжгли из почвы последние соки. К тому, что удобрения, которые фермеры едва могли себе позволить, давали жалкий результат. К ценам на рынке, которые сводили на нет любой урожай. Разговор был похож не на список жалоб, а на отчёт с поля боя, где они проигрывали с каждым годом. Я слушал, кивая, и предлагал решения, логичные, с моей точки зрения. — Я могу рассмотреть вопрос о временном снижении ренты на следующий сезон, — сказал я. — Или профинансировать закупку более эффективных, современных удобрений. Мои слова действовали на чиновников в волшебном мире и среди маглов, но здесь не находили отклика. Фермеры смотрели на меня не с облегчением, а с настороженным, хмурым недоверием. Миссис Ренни бросила взгляд на Уилсона, будто ожидая от него перевода с иностранного языка на понятный. — Современные удобрения, — пробурчал старший Талбот, пнув комок земли сапогом. — От них земля, говорят, вообще потом ничего родить не будет, как от наркотика. Разговор зашёл в тупик. Я предложил осмотреть поля вблизи, но по их скупым жестам было ясно — экскурсия нежелательна. Мы закончили на том, что они «подумают». Это был вежливый отказ. В машине, когда Уилсон разворачивал «Бентли» на узкой дороге, я выдохнул. Раздражение, горькое и непонятное, клокотало внутри. — В чём дело, Уилсон? — спросил я, глядя в окно на уплывающие назад убогие фермы. — Я предложил реальную помощь. Снизить плату, дать деньги на удобрения. Они должны были если не радоваться, то хотя бы проявить интерес. А они смотрели на меня, как на прокажённого. — Они вас не знают, сэр, — наконец сказал он, и его голос был спокоен, как всегда. — Все эти годы делами здесь ведала леди Нарцисса. Через меня. Я привозил договоры, передавал решения, знал, у кого дети болеют, а у кого корова отелилась. Для них я — часть пейзажа. А вы… — он слегка качнул головой в мою сторону, — вы для них явление. Я фыркнул, но он продолжил, не обращая внимания. — Это не только про знакомство. Взгляните на себя, сэр, — в его голосе не было упрека. — Ваша одежда, машина, манера говорить… Вы для них не человек с проблемами. Вы — абстракция. Олицетворение денег, власти и мира, который существует где-то там, за горизонтом, и диктует им цены на их же труд. Вы говорите о процентах и контрактах. Они говорят о том, хватит ли у них зерна, чтобы прокормиться этой зимой и заплатить за школу детям. Он сделал паузу. Я перевёл взгляд с пейзажа за окном на его профиль. — Если всё так плохо, почему вы сами не помогли им? Магией. Ускорить рост, обогатить почву. Вы же волшебник. Уилсон медленно покачал головой. — Это не сработает, сэр. Вернее, сработает непредсказуемо. Земля Малфоев — она… своенравна. Она признаёт только кровь. Только магия прямых наследников ложится на неё правильно, не вызывая отторжения или, что хуже, перекоса. Леди Нарцисса иногда помогала — мягко, осторожно. Но её чары были скорее поддержкой, тонкой корректировкой. Вылечить землю, истощённую годами засухи и неправильного севооборота, — это не точечная помощь. Это глубокое вмешательство. Для такого нужна либо воля самого хозяина, либо… колдовство такой силы, которое может сломать хрупкий баланс. Я даже не пытался. Слишком большой риск всё испортить безвозвратно. Он сказал это так же бесстрастно, как докладывал ранее о состоянии оранжерей, но в его словах звучал целый пласт знаний о магии места — знаний, которых не было у меня. Моя земля. Моя кровь. Моя ответственность. Я снова посмотрел в окно. Теперь поля за ним выглядели иначе. Это был не просто актив, не просто источник дохода. Это — живой, капризный организм, связанный со мной пуповиной наследства. И он болел. А я, его хозяин, даже не знал, как к нему подступиться. Я умел вести переговоры с министерскими чиновниками и даже тёмными торговцами, разыскивать артефакты и строить финансовые схемы. Но как говорить с землёй? Как лечить её магией, которую я десятилетиями использовал только для защиты, нападения или мелких манипуляций? Утром я открыл связь с железным наследством деда. Теперь же передо мной лежало другое, куда более сложное — земля, которая ждала не просто управляющего, а хозяина. И я не имел ни малейшего понятия, как им стать.