Глава 56

Я провёл два дня в пыльной тишине библиотеки Мэнора, роясь в архивах, которым позавидовал бы любой историк. Искал ответ, ключ к «договору с землёй». Но то, что я нашёл, скорее напоминало сценарий для абсурдистской пьесы. Нафанаил Малфой, 13 марта 1823 год: «Сего дня, по древнему обычаю, принёс требуемую жертву Terra Mater — три капли крови, истекшие из мизинца десницы, на пашне южного поля. Да утолятся духи сии и престанут гневаться за ольховую рощу, кою пришлось вырубить под новую пашню. Впредь надлежит быть осмотрительнее в сих делах.» Фитцуильям Малфой, 5 апреля 1761 год: «По наущению старой цыганки, дабы обрести единение с утробою земли сей, совершил обряд. Пробежал по сторонам поля в костюме Адама, при свете полной луны. Плоды сего действа суть сомнительны. Прирост урожая не явлен, зато стяжал жестокую простуду в почках и насмешки всей дворни, кою не удалось удержать от подсматривания.» Конрад Малфой, весеннее равноденствие 1698 год (запись сделана управляющим): «…Господин наш, движимый желанием оживить уставшую землю, провёл всю ночь на средине того поля. Совершил он некий обряд тёмный и, по слову его, весьма древний, сопряжённый с… телесным излиянием, дабы силу свою в землю впустить. [Дописано:] Урожай по осени был тучен, паче всякой меры, но… зерно имело привкус медный и в темноте испускало лёгкое сияние. Жнецы от молотьбы сего отказались наотрез, крестясь и ворожа. Не знаю, что с тем зерном творить…» Я закрыл последний фолиант и откинулся в кресле, чувствуя, как по лицу расползается непроизвольная ухмылка. Дух захватывало от широты мысли моих предков. Кровь, голый зад, тёмная семяритуалистика. Всё ради того, чтобы уговорить клочок глины и песка родить больше зерна. И тут до меня дошло. Мои предки всегда шли самым сложным, драматичным и магическим путём. Они готовы были на всё, кроме одного — спуститься с высоты своего величия и поговорить с теми, кто уже знал, что делать. Я понял свою ошибку. Я не Нафанаил, не Фитцуильям и уж точно не Конрад. Я не работал на земле. Но на ней работали люди. Талботы, МакДуганы, Брауны, Ренни, десятки других. А я, к счастью, умел говорить с людьми: вытягивал информацию из врагов, вёл переговоры с чиновниками, манипулировал аукционистами. Просто с этими, конкретными людьми я говорил на неправильном языке — на языке денег и указов сверху. План созрел мгновенно, ясный и простой. Никакой крови. Никакого нудизма. И уж тем более никаких тёмных ритуалов. Мне нужно было сменить риторику. Не «я, лорд, помогу вам, несчастным». А «у нас общая проблема — земля болеет. У вас — опыт и руки. У меня — ресурсы (и, как выяснилось, некоторая магическая связь с этой почвой). Давайте вместе придумаем, как это исправить». И первый шаг — не показывать им древние гримуары, а выслушать их бабушкины рецепты компоста, их догадки и попросить рассказать всё, что они уже безуспешно пробовали. Но для такой встречи мне нужно было подготовиться. Я должен был выглядеть не как с обложки «The Magical Economist», а как человек, который не боится испачкать ботинки. Однако в моем гардеробе не было буквально ничего подходящего для сельской местности. В памяти всплыло, как были одеты фермеры: небрежно, но практично. Короткие куртки из плотной, немаркой ткани, брюки из той грубой синей материи, что, кажется, никогда не изнашивается. И ботинки. Ботинки были важнее всего — на толстой, рифлёной подошве, не боящиеся ни грязи, ни воды. Роясь в глубине гардероба, я наткнулся на костюм. Не изысканный английский твид, а грубоватый шотландский дуэт с клетчатым пиджаком, купленный в порыве юношеского бунта лет двадцать назад и благополучно забытый. Ткань была прочной и теплой. Идеально. С обувью пришлось проявить изобретательность. Я вытащил пару старых, но добротных кожаных ботинок и взглянул на фотографию деда. На нём были не изысканные лоферы, а высокие полусапоги со шнуровкой почти до середины щиколотки — во-видимому, солдатские или охотничьи. «Хорошо, дед, — подумал я, — раз уж ты научил меня ездить на мотоцикле, научи и обуваться правильно». Я достал палочку и, сосредоточившись на образе, произнес заклинание трансфигурации. Кожа на обуви послушно потянулась вверх, сформировав высокое голенище, по бокам проявились ряды люверсов для шнурков. Получилось грубовато, но на вид надёжно. Такие не подведут ни в поле, ни на педалях «Цюндаппа». С костюмом вышло то же. Я несколько раз взмахнул палочкой, и пиджак утратил свою строгую структуру, превратившись в клетчатую утеплённую куртку на молнии. Брюки стали чуть свободнее и эластичнее в коленях, чтобы не сковывать движений при езде. Я примерил новый образ перед зеркалом. Отражение было непривычным. Не лорд Малфой. Не мистер Блэк. Просто мужчина в рабочей одежде и крепких ботинках. Потом присмотрелся к своему лицу. За неделю в коттедже, поглощённый делами и мотоциклом, я ни разу не взял в руки бритву. Теперь подбородок и щёки покрывала светлая, уже заметная щетина. Волосы, которые я обычно зачесывал назад, отросли и слегка вились, падая на лоб. В Лондоне я никогда бы не позволил себе выйти из дома в таком виде. Но здесь это ощущалось как самое правильное состояние, какое только могло быть. Борода, пусть и светлая, и чуть растрёпанные волосы делали образ более естественным. Меньше похожим на манекен из бутиков Сэвил-Роу и больше — на человека, который не боится запачкать руки. Затем я быстро нацарапал и отправил через камин сообщение Уилсону: «Договоритесь, пожалуйста, о встрече с фермерами. Но лучше не в поле, в пабе в Ловере, где они обычно собираются. На ближайший удобный для них вечер.» Я бросил записку в пламя и наблюдал, как она скручивается и уносится в трубу. Планируя встречу на нейтральной территории, я надеялся, что люди расслабятся и будут говорить откровеннее. И я был готов их слушать.

***

Уилсон прислал ответ на следующий же день. Фермеры согласились встретиться после вечерней службы. «У Тома» — пабе в центре Ловера. Я отправился туда на «Цюндаппе». Воздух был холодным, и рев мотора грохотал над пустыми полями. Припарковавшись у покосившегося фонаря, я снял шлем и направился к двери. «У Тома» оказался именно таким, каким и должен был быть деревенский паб: низкие потолки, тёмное дерево, запах старого пива, жареной пищи и шерсти. Когда я переступил порог, несколько вещей произошли одновременно. Гул голосов на мгновение стих, сменившись приглушённым бормотанием. Десяток пар глаз повернулись ко мне. Взгляды были не враждебными, но изучающими и оценивающими. Я был для них чужаком, но, возможно, уже не таким, как в прошлый раз. Ко мне подошла миссис Ренни. Она смотрела на меня с тем же сомнением, с каким ветеринар осматривает неизвестную породу скота. — Мистер Блэк? — спросила она, почти не веря, что это действительно я. — Миссис Ренни, добрый вечер, — я кивнул и снял кожаные перчатки, сунув их в карман. — Извините, я немного задержался. Она что-то промычала в ответ и повернулась, давая понять, что мне нужно следовать за ней. Я прошёл сквозь паб, чувствуя, как взгляды прилипают к спине. Мы оказались у большого стола в углу. За ним сидели уже знакомые Талботы и МакДуганы, и ещё несколько мужчин помоложе с такими же суровыми лицами. На столе стояли наполовину пустые пинты светлого пива. Разговор явно шёл уже какое-то время. Все умолкли, когда я подошёл. Я кивнул в общий круг, не пытаясь пожать ничьи руки — это было бы слишком. — Господа, — произнёс я нейтрально. Миссис Ренни опустилась на своё место и кивнула через стойку пожилой женщине с полотенцем на плече. — Пинту лагера, Мэри. Хозяйка бара кивнула, её взгляд тоже пробежался по мне, оценивающе. Пинта, которая появилась передо мной, была холодной пенной. Я сделал небольшой глоток — горьковатый, простой вкус — ничего общего с тем, что я пил обычно. Тишина за столом была пропитана недоверием, все взгляды — на мне. Я поставил стакан на влажное от конденсата дерево. — Спасибо, что согласились встретиться, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В прошлый раз я выслушал, в чём проблема. Теперь я здесь, чтобы услышать от вас, как вы видите её решение. Что, по-вашему, нужно сделать в первую очередь? Молчание протянулось ещё на несколько секунд. Старший Талбот потягивал своё пиво, миссис Ренни смотрела на меня не мигая. Наконец, один из молодых МакДуганов — рыжий, с веснушками, и, видимо, самый смелый — фыркнул и бросил через стол: — А что, разве у вас, лондонских господ, своих советчиков не хватает? Учёных этих, агрономов? Чего с нами-то советоваться? Вопрос был вызовом. Раньше я бы либо холодно отрезал, либо начал сыпать цифрами и терминами, чтобы подавить дерзость собеседника. Но сейчас понимал: это была их первая линия обороны, проверка. — Советчиков, — сказал я медленно, — у меня хватает. Но они не знают эту землю так, как знаете вы. Я сделал паузу, давая словам просочиться сквозь слой недоверия. — Моя семья владеет этой землёй на бумаге. Но ваши семьи… — я жестом обозначил круг за столом. — Поколениями вкладывали в неё свой пот, свои силы и свою жизнь. Поэтому я и пришёл к вам. Я закончил и снова поднял пинту, давая им время переварить. За столом кто-то переставил свой стакан, кто-то крякнул. Люди обменялись быстрыми взглядами. Проверка не закончилась, просто перешла на следующий уровень. Теперь они решали, стоит ли тратить время и слова. Первой заговорила миссис Ренни. — Почва-то не просто засушена. Она тощая. Выжатая. Не от одного только солнца, — она посмотрела прямо на меня. — Деды наши, да и отцы, знали порядок. Сеяли клевер, люцерну — для скота, да и для земли самой, чтоб силу копила. Потом всё на пшеницу да ячмень перевели, что подороже. Год за годом, поле за полем. Земля всё отдавала, а назад ничего не получала. Вот и истощилась. Я кивнул, не перебивая. Следом вступил старший Талбот. Он говорил медленно, вдумчиво, постукивая толстым пальцем по столу. — Верно, порядок менять надо. Севооборот старый, трёхпольный. Часть — под паром, часть — под бобовые, чтоб землю лечили, часть — под зерно, — он сделал глоток пива и выдохнул. — Но беда в чём: на год, а то и на два, урожай упадёт в разы, пока земля отдыхать и восстанавливаться будет. А нам с семействами что есть-то? Кто нам прожиток на эти годы обеспечит? В банке кредит не дадут — слишком рискованно, говорят. Земля-то не наша, в залог не отдашь. Проблема обретала финансовые очертания. Риск. Переходный период. Тут в разговор снова вступил рыжий МакДугал, но теперь без вызова в голосе. — И вода. Ручьи есть, но до дальних полей не достают. Летом пересыхают. Нужно новые трубы проложить, насосы поставить. Дорого. А ещё… — он усмехнулся без веселья, — разрешения от этого самого земельного комитета, от Коллинза. Бумажек собирать — год пройдёт, а то и больше. А земля ждать не будет. Их слова складывались в чёткую, безрадостную картину: почва, деньги, бюрократия. Три головы одной гидры. Люди не просили подачек, просто обозначали условия задачи, которая казалась им нерешаемой. Им нужна была не разовая помощь, а стратегия выживания и восстановления: финансовая подушка на рискованные годы и человек, который сможет пробить стену местной бюрократии, олицетворяемой мистером Коллинзом. Я снова взял свою пинту, но не пил, а смотрел на золотистую жидкость, собираясь с мыслями. Они выложили карты на стол. Теперь была моя очередь показать, что я не просто слушаю, а слышу. — Значит, так, — начал я, медленно. — Земле нужно лечение — севооборот. Но лечение это затратно и требует времени, на которое вам не на что жить. Параллельно нужно наладить водоснабжение, но этому мешает бумажная волокита. Я правильно понял суть? Фермеры переглянулись и почти синхронно кивнули. В их взглядах впервые появился не просто интерес, а слабая, едва теплящаяся надежда. Они убедились, что я не только слушаю, но и способен понять. Теперь им нужно было убедиться, что я способен что-то с этим сделать. После моих слов разговор оживился. Люди уже не только описывали проблемы, а начинали спорить о деталях: какие именно бобовые лучше сеять, где именно копать для колодца, вспоминали, у кого из дедов хранились старые чертежи грунтовых вод. Я слушал, изредка задавая уточняющие вопросы, мысленно составляя список: компенсационный фонд, инженер-гидролог, давление на земельный комитет через связи или, что более вероятно, через компромат на Коллинза. План действий начал обретать черты. Я почти почувствовал знакомое удовлетворение от решения сложной задачи. Именно в этот момент, когда обсуждение практических деталей достигло пика, старший Талбот поднял руку, и разговор стих. — Всё это, мистер Блэк, дела наживные. Деньги, трубы, бумаги… Это для хозяйства. Но земля… — он сделал паузу. — Она не только для тела. Она и для души тоже. Я замер, не понимая, к чему он ведёт. Миссис Ренни поддержала его, кивнув: — Верно, Колин. На окраине часовня Святого Освальда стоит. Покровителю здешних мест посвящённая. Крыша давно провалилась, стены мхом поросли и рушатся. Святому духу, защитнику места этого… покоя нет. Разорили его жилище. — Старики, да и не только, говорят: земля болеет неспроста. Потому что забыли о ней. Не чтили, — Талбот отпил из своего стакана и продолжил: — Если вы всерьёз хотите всё начать заново… то одного железа и бумажек мало. Он со стуком поставил стакан на стол. — Отслужите мессу в той часовне. Пусть викарий наш, отец Майкл, освятит её заново. Крышу чинить, стены подпирать — это после. Сперва — очищение. Крестом и молитвой. Чтобы начать с чистого листа. Не только на бумаге, а тут, — он ткнул пальцем себе в грудь. Голоса стихли. Все присутствующие смотрели на меня. Я мысленно перебрал все возможные ответы, от простого отказа до попытки отшутиться. Но вид их лиц — исполненных искренней веры в эту связь между духом места и плодородием земли — остановил меня. Для них это было не менее важно, чем севооборот и ирригация. Я отвёл взгляд на свою почти допитую пинту, собираясь с мыслями. Они предлагали мне не агрономический проект, а нечто вроде… общественного договора с землёй и с ними. И духовная его часть была для них ключевой. Замешательство сковало меня. Я был готов обсуждать процентные ставки кредита и диаметры труб. Но теология? Освящение? Моё детство прошло между семейным алтарём предков и чёрными мессами в гостиной — ни то, ни другое не имело ничего общего с простой деревенской часовней и её святым покровителем. Однако в глазах фермеров не было фанатизма. Я видел глубоко укоренённую веру в то, что земля — живая, что у неё есть память и душа. Внутри всё перекосилось от абсурда. Часовня, Мерлин… Лучше бы, как прапрадед Фитцуильям, голым бегать предложили… Но рот уже открывался, подчиняясь не мысли, а какому-то другому инстинкту — инстинкту дипломата, который понимает, что иногда нужно принять правила чужой игры, чтобы выиграть свою. — Я… — мой голос прозвучал хрипловато, и я прочистил горло. — Признаться, я не часто бываю в церкви. Но понимаю, что значит уважать традиции места и людей, которые здесь живут. Я обвёл взглядом стол, встречаясь с каждым взглядом по очереди. — Если это важно для всех вас… если это часть того, чтобы начать всё с чистого листа… то я найду способ это устроить. Только дайте мне понять, как это принято делать? К кому обращаться и что нужно? Я в этих делах… полный профан. Старший Талбот медленно кивнул, и в уголках его глаз обозначились лучики морщин. Миссис Ренни обменялась взглядом с другими, и кто-то тихо хмыкнул. — С отцом Майклом встретиться надо, — сказал старик обыденным, деловым тоном. — Он всё объяснит. Мы можем договориться. Доверие, крошечное и хрупкое, было заработано не обещанием денег (хотя они и были нужны), а готовностью принять их мир целиком, со всей его странной для меня духовностью. Остаток вечера мы провели, уже практически распределяя задачи. Я брал на себя переговоры с Коллинзом по поводу разрешений на ирригацию и искал источник финансирования переходного периода. Фермеры же обязались к следующей встрече составить детальный план севооборота по каждому участку. Кажется, лёд был не просто сломан. Он растаял.