Глава 67

Сырой, затхлый воздух часовни сменился влажным воздухом снаружи. Мы вышли, и дверь со скрипом захлопнулась за нами, словно навсегда закрывая мир золотых нитей и волшебных видений. Мои ладони все еще чувствовали мягкость волос Драко, тепло кожи. Мне хотелось касаться его снова и снова, и чтобы перебить в себе это постыдное желание, я заговорила о делах. — Сегодня же напишу отчёт для местного земельного комитета. Как только передам все бумаги… можно будет ехать домой. Слово «домой» прозвучало таким чужим, таким далёким от этого места, от мокрых камней, от него. Драко стоял спиной к двери. Он не смотрел на меня, и в ответ на мои слова лишь слегка дернул плечом. Ни тени на лице, ни вспышки в глазах — облегчения или досады. Это было даже не равнодушие. Равнодушие — ведь тоже эмоция. Это было… пустое место. Молчаливое принятие к сведению. Делай что хочешь. Мне не важно. И его совершенная нейтральность кольнула меня острее, чем если бы он рассмеялся мне в лицо или бросил что-то злое. Злость я умела понимать. Злость можно было отразить. А это… это было как говорить со стеной. Той стеной, которая несколько минут назад дышала, жила и расцветала памятью веков под его руками. Я почувствовала, как в животе всё сжалось в маленький и очень глупый комок. Драко покосился на меня, и его голос был таким же ровным и бесцветным, как это утро. — Подвезти тебя до Ллойдов? — спросил он. — Нет, спасибо. Я пройдусь пешком. Потребовалось усилие, чтобы не сломаться на полуслове и добавить что-нибудь, хоть какое-то оправдание этому отказу. Но правда была в том, что я не могла сейчас сесть к нему на мотоцикл. Не могла снова обхватить его за талию, чувствовать под пальцами его тело, вдыхать смесь дыма и кожи. Не после этого равнодушного пожимания плечами. — Как знаешь. Удачи с Коллинзом, — его тон был таким же, каким он говорил с мистером Артуром вчера за завтраком — вежливая безучастность. Потом он сел на мотоцикл, завел двигатель, поехал в противоположную от деревни сторону. И не оглянулся. Его тёмная фигура быстро уменьшалась, сливаясь с серой лентой дороги, с пасмурным небом, и через несколько секунд исчезла совсем. Я стояла неподвижно, вцепившись в ручки своей сумки. Слушала, как рев мотора становится глуше, дальше, превращается в отдалённое гудение, а потом и вовсе стихает, поглощённый полями и туманом. Тишина вернулась, и я осталась посреди неё одна у мокрых развалин, которые несколько минут назад были наполнены светом и голосами. Я повернулась и медленно пошла по дороге в сторону Ловера. Обратный путь казался бесконечно длинным. Каждый шаг отдавался звоном в той пустоте, на месте которой ещё недавно было что-то тёплое и трепетное. Под ногами хлюпала грязь, с ветвей капало на шею, но я почти не чувствовала этого. В голове, как заезженная пластинка, крутился один и тот же внутренний монолог: «Чего ты ожидала, Гермиона? Теплых объятий на прощание? Трогательной сцены? Просьбы остаться? Ты сама сказала — «работа выполнена, можно домой». Он просто принял твои слова — и это ПРАВИЛЬНО. Так и должно быть. Ты приехала сюда, чтобы сделать дело, а не… не разбивать себе сердце заново из-за человека, который… — на этом месте мой строгий внутренний критик расплакался. — Это разумно. Это… — шаг, ещё шаг. — …невыносимо.» Наконец, знакомый тёмно-зелёный фасад гостевого дома Ллойдов показался из-за деревьев. Я почти вбежала внутрь, пробормотав что-то невнятное миссис Элинор, и взлетела по лестнице в свою комнату. Тут, в полной безопасности четырёх стен, всё рухнуло. Сумка соскользнула с плеча на пол. Я не дошла до кровати, а просто обмякла и опустилась на пол рядом, уткнувшись лицом в мягкое покрывало. Слёзы пришли, глухие, иррациональные, душащие. Они рвались из горла беззвучными спазмами, жгли веки. Стыд — за свою глупую надежду. Усталость — от этой вечной войны с собой, с прошлым, с чувствами, которые не желали подчиняться разуму. Горечь — от того, что я сама, своими же словами, разрушала всё хорошее, что появлялось между нами. Когда спазм прошёл, оставив после себя тяжесть в голове, я поднялась, дошла до ванной, повернула кран. Ледяная вода смыла следы слёз и слабости. Я смотрела на своё отражение в зеркале — красные глаза, распухший нос, выражение полной потерянности. «Соберись, — вернулся мой внутренний голос. — Ты не девочка-подросток. У тебя есть работа. Отчёт. Дети, которые встретят тебя дома через несколько дней. Это — договоры, обязанности, реальные дела. Это твоя жизнь. Всё остальное… всё, что было в той часовне, всё, что ты почувствовала… это иллюзия. И с иллюзиями не строят будущее». Я вытерла лицо жёстким полотенцем. Кожа покраснела, но взгляд в зеркале стал чуть собраннее. Нужно было двигаться. Действовать. Заняться тем, что можно контролировать. Глубоко вдохнув, я выпрямила плечи и вернулась к письменному столу. Следующим шагом был отчёт. Чёткий, правдивый, безупречный. В нём не будет места ни золотым нитям, ни теплу рук, ни щемящей грусти в груди. Только факты и результаты экспертизы. В версии для маглов я описывала толщину стен, тип сводов, уникальную технологию кладки из местного песчаника. Перечисляла утраченные элементы, подлежащие восстановлению: крышу, окна-розетки на западном фасаде, резные капители колонн, сохранившиеся фрагменты фресок. Каждое предложение, каждый термин был кирпичиком, из которых я методично выстраивала стену. Стену между мной и этим утром. Между мной и золотыми нитями. Между мной и тяжестью головы Драко на моих коленях, теплом его дыхания на моих пальцах. Здесь не было места «памяти камней» или «эху крови». Здесь были «историческая ценность», «культурный потенциал» и «социальная значимость для локального сообщества». Я контролировала каждую букву и знак препинания. Когда отчёт лежал в папке, ощутимо тяжёлый и значимый, я переоделась и спустилась вниз, где Артур что-то чинил у камина. — Мистер Артур, не могли бы вы, пожалуйста, проводить меня до офиса земельного комитета? Я хочу лично передать отчёт мистеру Коллинзу и поговорить с ним. — Конечно, миссис Уилкинс, с радостью, — ответил он, откладывая инструменты. По дороге он расспрашивал об итогах моей работы, и, погружённая в свою профессиональную роль, я оживилась. — Ну что, удалось разгадать загадки нашей часовни? — Это действительно удивительное место, — сказала я искренне, глядя на крыши Ловера впереди. — Оно обладает… колоссальной культурной ценностью и необъяснимой аурой. Дышит историей, причём не только архитектурной, но и человеческой. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы донести до Департамента, насколько важно ее восстановить. Она этого заслуживает. Мистер Артур остановился и посмотрел на меня с по-отечески тепло. — Спасибо вам, миссис Уилкинс! Мы-то здесь все это сердцем чувствуем, но чтобы столичный специалист так сказал… Это настоящий подарок для всех нас перед Рождеством. Мы уже подходили к зданию муниципалитета, неказистому кирпичному строению, когда он снова заговорил: — А я уж нашего механика потороплю, чтобы он ваш «Golf» к завтрашнему дню стал как новенький. Не будем задерживать вас от семьи. Вы уже и так много сделали. Вежливая улыбка застыла на моем лице. Да. Конечно. Не буду задерживаться. Уеду как можно скорее. Я всё для этого сделала, и теперь добрый мистер Артур помогал осуществить мой разумный план. — Удачи, миссис Уилкинс, — кивнул он, указывая на массивную дверь с табличкой «Дж. Коллинз, председатель». Он ушёл, а я осталась перед дверью, сжимая до хруста папку с отчётом. Грусть и усталость отзывались свинцом в конечностях. Я потянулась было к ручке, как вдруг сквозь дерево до меня донеслись приглушённые голоса. Гневные. Резкие. Я замерла. Сначала не вслушивалась. Пусть ругаются. Это просто фоновая неприятность, под стать моему внутреннему состоянию. Но потом мой слух выхватил из потока брани знакомое «Блэк». И всё во мне насторожилось. Я инстинктивно прижалась к стене рядом с дверной коробкой, затаив дыхание. Один голос был сиплый, пронизанный злобой: — …Да этот чёртов Блэк! Сидел тихо все эти годы в своем замке, а теперь вдруг полез со своими деньгами и связями! Уперся рогом против Молла. Торчит тут, как шило в заднице. Болтает сентиментальную чушь про «свою землю» и «наследие». Другой голос, более сдержанный — вероятно, сам мистер Коллинз, — ответил с покорностью: — Успокойся Барнс. С его стороны всё легально, чисто. Бумаги в порядке — не подкопаешься. И народ за него встал, когда услышал, что землю на южных полях укреплять будет. — Укреплять! — первый голос, Барнс, фыркнул с неприкрытым презрением. — Да он просто вредит. Много лет его никто не видел, сноба проклятого. А теперь все ему рады: «спаситель», «благодетель». А кто знает, откуда у него эти деньги, а? Кто он такой на самом деле? Говорят, прошлое тёмное, очень тёмное… И нам теперь из-за его прихоти миллионы терять… Я стояла, прижавшись лбом к прохладной двери. Сначала в голове был только белый шум от этих слов. Потом медленно начало проступать понимание. Это была не просто злоба на конкурента. Это грязная, завистливая, мещанская ненависть к чему-то, что они не могли купить, присвоить или сломать. К попытке Драко сохранить то, что есть, и восстановить то, что утрачено. Не ради выгоды, а вопреки ей. Ради «сентиментальной чуши». Я оттолкнулась от стены. Мои пальцы снова сомкнулись на папке до хруста. Вежливая, застывшая улыбка исчезла с лица. Вместо неё появилось холодное, решительное выражение, которое, я знала, могло заставить трепетать всех в Министерстве. В груди, вытесняя утреннюю горечь, разгорался новый огонь, яркий, жгучий, праведный. Ярость, острая и направленная. Та, что заставляла меня вставать на защиту тех, кто сам себя не мог защитить.