Глава 72

Дорога до коттеджа промелькнула в ночной пустоте. Рёв мотора и свет фары были единственными реальным явлениями, которые я допускал в своё сознание. О ней думать было нельзя. Категорически. Поэтому я думал о Барнсе. Его маслянистый голос, наглый, оценивающий взгляд. «Тёмное прошлое» сказал он. Я знал подобных ему людей в волшебных кругах. Тех, чьи семейные древа были безупречны, а души — прогнили насквозь. Тех, кто с высоты своего якобы безукоризненного положения смотрел на меня сверху вниз после войны, после всего. Они указывали на пятна на моей репутации, сами при этом утопая в таких сделках и интригах, перед которыми моё прошлое просто меркло. Барнс был из той же породы, просто в магловской упаковке. Хищник, прикрывающийся галстуком и юридическими лазейками. Он почуял слабину, возможность наживы, и теперь, когда мои планы стали обретать форму, решил бить по самым уязвимым местам: по земле и людям, которые начали мне доверять. Хорошо. Пусть попробует. Мысленно я уже просчитывал ходы. Документы на землю были чисты, но у Барнса наверняка были свои козыри — давление через чиновников, подставные «экологические проверки» и прочее. Со всем этим можно было справиться. Нужно было лишь быть готовым действовать жёстче и безжалостнее. И я знал, как это делать, с самого детства. Коттедж был пуст и тих. Я зажег свет, затопил камин, поставил чайник, но эти действия не могли изгнать тишину. Она давила на уши, и, вопреки всем запретам думать о Грейнджер, в сознании начали проступать обрывки её голоса, её смех над морем, её уверенные слова в пабе. Я сбросил куртку и упал на пол. Отжимания, резкие, яростные, в такт бешено колотившемуся сердцу. Десять. Двадцать. Тридцать. Мышцы горели, пот заливал глаза, дыхание стало хриплым свистом. Я гнал себя дальше, через боль, через дрожь в руках, пытаясь физической мукой выжечь из себя её образ, тепло её ладоней на своих запястьях, детское чувство покинутости, оставшееся после её слов «мне пора». Я рухнул на пол, ощущая, как по телу бегут судороги усталости. Но пожар внутри не утихал. Он просто сменил жару на тоскливое тление. Физическое напряжение оказалось бесполезно против этого. Против нее. Позже я лежал в кровати, глядя в потолок. Ночь тянулась бесконечно. Каждый час отмерялся тяжёлым стуком пульса в висках. Утро застало меня на ногах, невыспавшегося, с привкусом железа во рту. Не было смысла оставаться в стенах, которые казались тесными. Я сел на мотоцикл и поехал, не разбирая дороги, пока не оказался у восточной границы Ловера, там, где асфальтовая лента упиралась в старый покосившийся указатель с перечеркнутым названием деревни. Здесь заканчивалась моя земля. Край света. Идеальное место для того, чтобы ждать. Тишина сельской дороги в утренний час была завораживающей. Я достал сигарету, но не затягивался — просто держал ее во рту, глядя, как тлеющий кончик съедает табак. Время тянулось резиной. Каждая проезжающая машина заставляла сердце сжиматься. А потом отпускало — не она. Я уже начал думать, что ошибся, что «Гольф» Грейнджер уже давно проскользнул по другой дороге, увозя её в Лондон, когда в зеркале заднего вида мелькнул отсвет фар. Он показался сначала просто точкой вдали, но быстро приобрёл форму. Небольшой, юркий автомобиль. Серебристый. Двигался не спеша, будто не решался разогнаться. А потом, приближаясь ко мне, машина плавно снизила скорость. Она проехала ещё метров десять, слегка обогнав мой мотоцикл, и остановилась на обочине. Несколько секунд стояла там, не глуша мотор, будто в нерешительности. Затем водительская дверь открылась, и из неё вышла Грейнджер. Она подошла ко мне, остановившись в паре шагов. В её покрасневших глазах читалась усталость — наверное, та же, что грызла и меня — и что-то ещё. Вопрос? Надежда? Я не мог определить. — Решил убедиться, что я уеду? — спросила она. Я снял шлем, чтобы она видела моё лицо. Чтобы ни в чём не было недосказанности. — Решил убедиться, что твоя машина не заглохнет снова на моей земле, — ответил я, и это была лишь половина правды. Вторая половина была в том, что я не мог просто позволить ей исчезнуть, не увидев её ещё раз. Уголок её губ дрогнул. — На этот раз, кажется, всё в порядке. Механик Зак постарался. — Да, — сказал я, потому что больше не находил слов. Мы стояли, разделённые метром промёрзшего гравия, и пропасть между нами казалась шире, чем когда-либо. Грейнджер посмотрела на мотоцикл, потом на дорогу, уходящую на восток. — Так… какие планы на жизнь? — спросила она. Вопрос прозвучал небрежно, но прищур в уголках её глаз выдавал истинный интерес. Очевидно, она знала о моем разводе. — Забини зовет к себе в Италию, — выдал я первое, что пришло в голову. Удобный предлог, как способ обозначить возможный выход. — Значит, ты уедешь на континент? — её голос потерял всякую небрежность. Я пожал плечами, делая вид, что рассматриваю протектор на переднем колесе. — Возможно. Не знаю. Пока есть незаконченные дела здесь, — я кивнул в сторону невидимого за холмами Ловера. — Земля, часовня, завод, Барнс. Всё это требует присутствия. Я рискнул поднять на неё взгляд. Грейнджер стояла, слегка обняв себя за плечи, будто почувствовала холод, хотя ветер почти стих. — Да, конечно, — быстро сказала она, отводя глаза, но вдруг сказала: — Значит, мы не скоро увидимся. Нет. Нет, не говори этого. Не делай это реальным. Я пристально смотрел на неё, пытаясь найти в её глазах хоть намёк на шанс, на отсрочку. Но видел только ту же решимость, что была у неё всегда, когда она принимала трудное, но правильное решение. И тогда она сделала шаг. Не назад, к машине. А ко мне. Её рука поднялась, и я замер, не смея пошевелиться. Ладонь, тёплая, несмотря на холод, легла мне на лицо. Грейнджер провела большим пальцем по моей коже, и её губы дрогнули в лёгкой улыбке. Ей, чёрт возьми, понравилось, как отросшая борода щекочет ладонь. Она приоткрыла рот, пытаясь отыскать слова для этого невозможного момента. Но слов, видимо, не нашлось. Или они были не нужны. А потом она потянулась и поцеловала меня. Это не был страстный или нежный поцелуй. Просто прикосновение. Вопрос и ответ одновременно. Губы её были прохладными, чуть шершавыми от ветра, и бесконечно мягкими. В них был вкус прощания и чего-то такого дико запретного, что у меня в висках снова застучало. Я ответил ей сразу. Губы сами пришли в движение, откликаясь на её немой зов. Это было искрой, пробежавшей по замкнутой цепи. Но я не двинулся с места. Руки мои, закованные в невидимые кандалы горького опыта, остались в карманах куртки. Я вцепился пальцами в подкладку, чувствуя, как трещит ткань. Не трогай. Не обнимай. Не дай ей почувствовать, как ты её хочешь, иначе она отпрянет. Иначе снова услышишь ее «отпусти». Просто прими. Прими этот миг, как дар, и отпусти её сам. Я целовал её, стоя как истукан, позволяя ей диктовать глубину, длительность, смысл этого прощания. Всё моё существо кричало, чтобы я обвил её руками, прижал к себе, вдохнул её запах в последний раз. Но я лишь стоял, закованный в ледяную броню собственного малодушия, и отвечал на её поцелуй губами, в то время как всё остальное во мне было словно парализовано. Грейнджер отстранилась первой. Её ладонь ещё секунду лежала на моем лице, а затем медленно опустилась. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых отражалось утро, дорога и моё собственное ошеломлённое лицо. Ничего не сказав, она развернулась и пошла к машине. Села, захлопнула дверь и, не оглядываясь, тронулась с места. Я остался, чувствуя на губах жгучий след её поцелуя, а в карманах — боль в сведённых пальцев. Машина скрылась за поворотом, оставив облако выхлопа и тишину. Тишину, в которой теперь навсегда жил вкус её губ и беззвучный крик моего несовершённого объятия.

***

Не помню, как вернулся в коттедж. Дорога промелькнула слепым пятном, поверх которого непрестанно звучал один-единственный такт: стук колёс по асфальту, заглушаемый стуком собственного сердца. Тишина дома, так давившая на меня всю ночь, сейчас показалась благословением. Мне не нужно было думать. Не нужно было анализировать. Все системы были перегружены. Я сбросил куртку, не глядя, поднялся наверх и рухнул на кровать лицом в подушку. Сознание отключилось почти мгновенно, погрузившись в сон. Я проспал, наверное, несколько часов. А когда проснулся, за окном бледное солнце двигалось к земле. Первым пришло физическое ощущение — тяжёлая, приятная усталость во всех мышцах, будто я прошёл долгий и трудный путь. И странная… пустота. Но не та, удушающая, горька пустота, что зияла после нашего прошлого расставания. Не та пустота, что выжигала всё внутри, оставляя после себя только пепел, заставляя ненавидеть себя и весь мир. Нет. Это было иначе. Я лежал, глядя в потолок, и ловил это новое чувство. Оно было похоже на тишину после долгого шума. На чистый, холодный воздух после грозы. Да, было больно от её отъезда, от утраты тепла её ладони на щеке, от вкуса её прощания на губах. Но под этой болью не было отчаяния. Не было чувства окончательной потери. Тогда, в прошлый раз, её уход был похож на ампутацию. Я ощущал себя калекой, обречённым на вечную неполноценность. Сейчас… сейчас это было похоже на порез. Да, болезненно, но эта рана, которая уже знала, как срастаться. Я поднялся с кровати, подошёл к окну. Свет лился внутрь, холодный и ясный. Где-то там, далеко по восточному шоссе, Грейнджер мчалась к своей другой жизни. К детям, к работе, к мужу. К реальности, в которой для меня, возможно, и не было места. Но теперь в моей памяти навсегда остался её смех над морем. Её голос, защищавший память камней перед фермерами. Её руки, обнимающие меня. Той всепоглощающей горечи не было. Вместо неё было что-то вроде… решимости. Упрямой решимости доделать то, что мы начали. Оживить землю. Восстановить камни. И ждать. Не с рабской покорностью, а с холодным, терпеливым упрямством Малфоя, который наконец-то научился бороться за что-то настоящее. Я налил себе воды, выпил залпом. Предстоял долгий день. Нужно было связаться с Уилсоном, проверить, как идут дела с закупкой материалов и оборудования, составить план работ на ближайшее время. Жизнь, которую я выстроил здесь, требовала продолжения. И теперь я возвращался к ней другим. С новым знанием и поцелуем Грейнджер, который всё ещё горел на губах.