Глава 76

Первые январские дни, холодные и снежные, я посвятил делу. Делу о собственной свободе. Скорпиус укатил на поезде сразу после праздников, не нуждаясь в отцовских проводах — на вокзале его уже ждали друзья. Что ж, я почти не расстроился. В пустом лондонском доме было свое горькое преимущество: никто не видел, как я снимаю с себя титул мужа. Во время очередного визита Тео мы обсуждали, как идут дела с разводом. Нотт развалился на диване, закинув ноги на журнальный столик, и с жаром, достойным спортивного комментатора, живописал свои бюрократические баталии. — Эти дешевые журнашлюхи из «Ежедневного пророка», — низкий лексикон Тео каждый раз меня поражал, — кажется, купили всех чиновников Отдела регистрации магических союзов. Я запросил у них клятву молчания, скрепленную кровью, так они заверещали о свободе прессы. Все-таки у маглов с соглашением о конфиденциальности гораздо проще. В нашем же мире только непреложный обет — гарантия того, что партнер тебя не кинет. — Но это не точно, — парировал я, просматривая бумаги из Гринготтса. Перед финальным актом расторжения брака требовался тщательный аудит нашего семейного счета. Конечно, у меня были вложения, которые не учитывались в финансовой системе волшебного мира. Часть активов скрытно обращалась на магловской фондовой бирже, другая — в рискованных научных стартапах, третья — в виде акций того самого уилтширского завода. Гоблины об этом не знали, но британская казна исправно получала свои налоги. Тео внезапно смолк, и снял ноги со стола. Его следующая фраза прозвучала мягко, без привычного балагана: — Прости, Драко. Ты хотел сделать все по-тихому. Но, боюсь, получишь шторм в чайной чашке, который эти идиоты назовут «сенсацией сезона». Я наконец оторвался от бумаг и посмотрел на него. — Это не твоя вина, дружище. Да и мне не привыкать к тому, чтобы мое имя полоскали в прессе. Тем более, что я ее и не читаю. Тут Тео оживился и подошел ко мне. — Вот тут-то ты и ошибаешься, — оживился Тео, и в его глазах вновь заплясали чертики. Он щелкнул замком своего кейса и достал свежий выпуск «Пророка». — Напрасно не читаешь. Иногда там встречаются… интересные заметки. На обложке двигалось черно-белое колдо: какие-то подростки с улыбающимися лицами, а в центре Долгопупс и Грейнджер. Она пожала руку Невиллу, а затем повернулась к камере и улыбнулась. Не светской, министерской улыбкой, а широкой, искренней, с легкими лучиками у глаз. Той, что осветила ее лицо в Хогвартсе, когда она говорила о будущем. И в тот день, когда мы прощались на выезде из Ловера. — Цитата из ее речи тут внутри, — сказал Тео, указывая на газету. — Грейнджер говорила про «спонсорскую поддержку» и «благодарность за возможность». Очень тепло, по словам репортера. Очень… лично. Я не ответил. Просто смотрел на застывшую в черно-белой магии улыбку, которая жгла пальцы сквозь бумагу. Грейнджер строила будущее. Я — пытался аккуратно разобрать руины прошлого. А между нами, как всегда, лежала пропасть, которую не могли заполнить ни галлеоны, ни громкие слова в газете. — Малфой, с тобой все в порядке? — спросил Нотт, его голос, обычно окрашенный небрежной иронией, теперь звучал мягко и по-дружески. Я откашлялся, отводя взгляд от газеты. — О чем ты? — Да так. Смотрю, ты завис, будто увидел единорога, а не свое же имя. Хотя, признаю, не припомню, чтобы когда-то тебя так восхваляли в прессе. «Теплота в голосе», — процитировал он задумчиво заголовок. — Поразительно тёплое отношение к своему бывшему врагу, не находишь? Особенно учитывая, сколько чернил «Пророк» когда-то потратил, описывая ее успехи и твои… провалы. — Грейнджер всегда умела отделять профессиональное от личного, — ответил я, тщательно подбирая слова. — Она благодарна за помощь проекту. Речь о детях, об их идеях. Упоминание моего имени — лишь формальность. — Формальность, которая спасла кучу её грифонов, драконов и прочих тварей божьих, — лениво заметил Тео. Он все видел: шторм в чайной чашке моего развода был ничем по сравнению с ураганом, который ее простая улыбка снова подняла во мне. — Но ладно, не буду настаивать. Скажи лучше вот что: когда всё это, — он взмахнул рукой, очерчивая пространство между нами и папкой с документами о разводе, — благополучно утрясётся… Какие планы? Завод в Уилтшире, биржа, одиночное плавание по морям магловского капитализма? Вопрос казался одновременно простым и невероятно сложным. Что после? — Планы есть, — повторил я, и слово показалось чужим. — Сначала закончить то, что начал. Привести в порядок дела. Научиться… — я запнулся, не решаясь произнести «жить одному» вслух, но потом добавил. — Вообще-то, у меня уже есть предложение. Забини пригласил меня в компаньоны. Так что на какое-то время уеду в Италию. Тео только кивнул, милосердно решив на этот раз повременить с дальнейшими расспросами. — Звучит как разумный следующий шаг, — сказал он деловито. — А теперь — следующий шаг на сегодня: подпись здесь, здесь и… да, вот здесь, где ты клятвенно заверяешь, что не спрятал фамильные изумруды в дупле старой яблони мэнорского сада. Обожаю поэзию юридических формулировок. Я взял перо, и каждый подписанный документ становился словно еще одним шагом, отделяющим меня от прошлого. Тео забрал бумаги, аккуратно сложил их в кожаную папку и напомнил, что уже завтра нас ждет Гринготтс — финальные подписи, после которых финансовые пути с Асторией будут рассечены окончательно. Я машинально кивнул на прощанье, но перед глазами все еще стояла улыбка Грейнджер с колдографии — солнечный маяк на другом берегу той пропасти, через которую мне так хотелось найти мост.

***

Посещение Гринготтса всегда казалось большим, чем просто банковским визитом. Это было погружение в иной, холодный и точный мир, где валютой были не только монеты, но и долги, обязательства, память. Мы встретились с Тео в мраморном вестибюле под пристальными взглядами стражей. После обычных формальностей с проверкой палочки и магической подписью нас провели в святая святых — кабинет Старшего Хранителя. Помещение было выточено из темного камня, без окон и освещалось лишь мерцающими шарами холодного света. За массивным ониксовым столом сидел гоблин. Он был, наверное, самым старым из тех, кого мне приходилось видеть. Кожа на его лице напоминала высушенную пергаментную карту, испещренную трещинами-шрамами — следами времени и знания чужих темных тайн. Его черные глаза уставились на меня, и в них мелькнуло что-то знакомое, от чего похолодело внутри. Это был Гарнрук, который тридцать лет назад сопровождал меня в хранилище, когда я отдавал министерскому чиновнику первую, самую большую часть конфискованного наследства. — Лорд Малфой. Давно не виделись, — прошипел он. — Похоже, вы всё так же… щедры. — Добрый день, Хранитель Гарнрук, — ответил я ровно. — А вы, кажется, ничуть не изменились. Или в Гринготтсе время течёт медленнее? Он хрипло рассмеялся, звук был похож на пересыпание сухих костей. — Время течёт, золото — оседает. А вот вы снова… делитесь своим. Сначала — по принуждению. Теперь — по доброй воле. Его взгляд скользнул по мне оценивающе, словно я был не клиентом, а активом сомнительной ликвидности. Мне стало не по себе. — Давайте, однако, оставим философию и любезности для более подходящих мест, — вмешался Тео. Его голос, обычно такой раскованный, теперь звучал сухо и профессионально. Он положил папку на стол перед гоблином. — Мы здесь для подписания акта о разделе активов по делу Малфой против Малфой. Все условия согласованы, аудит завершён. Нас интересуют только ваши печати и формальности перевода. Гарнрук медленно кивнул, не сводя с меня глаз. Его длинные, узловатые пальцы потянулись к папке. — Разумеется, мистер Нотт. Всё будет исполнено с той точностью, какую только может гарантировать Гринготтс, — он открыл первую страницу, и его палец с длинным, жёлтым ногтём ткнул в строку. — Начинаем с лондонской резиденции. Вы уверены в её оценке, лорд Малфой? Она могла бы стоить дороже, если бы… — Я уверен, — отрезал я, перебивая его. Мне не хотелось, чтобы этот древний гоблин снова копался в моих решениях, выискивая там слабость или сентиментальность. Каждый подписываемый сегодня документ был ещё одним шагом вперёд. Ещё одним кирпичом для того моста. Тео поймал мой взгляд и едва заметно кивнул. Вперёд. Только вперёд. Гарнрук замер на секунду, его глаза-буравчики сузились, уловив непреклонность в моём тоне. Затем он молча отложил в сторону наше досье и плавным жестом провёл длинными пальцами по гладкой поверхности стола. Под его прикосновением камень ожил, заструился, и из его глубины всплыл массивный фолиант в переплёте из тёмной кожи. На обложке, отливая тусклым золотом, был вытиснен герб Малфоев. — Давайте удостоверимся, что каждый сикль учтён с той самой точностью, о которой я говорил, — прошипел гоблин. Он махнул затейливой костяной палочкой, и книга сама раскрылась. Страницы зашуршали, листая десятилетия, пока не остановились на текущей дате. Перед нами предстала строка за строкой, колонка за колонкой — безжалостная арифметика моей жизни. Итоговая сумма пылала внизу страницы: четыреста тридцать миллионов галеонов. Тео, стоявший чуть позади, тихо присвистнул. — Вы усердно трудились все эти годы, лорд Малфой, — сказал Гарнрук, и в его скрипучем голосе вновь зазвучала смесь насмешки и странного уважения. — Состояние вашего дома не просто восстановилось после… судебных вычетов. Оно превзошло прежние высоты. И вот теперь вы добровольно отделяете от него половину, — он сделал паузу. — При всём моём уважении, вы уже не так молоды по меркам людского рода. Шанс восстановить утраченный объём средств до конца вашей жизни… ничтожно мал. Я не мог отрицать, что его слова не задели меня. В нашем мире золото никогда не было просто средством обмена. Оно было уважением, влиянием, щитом и мечом в одном флаконе. Оно давало право на голос и возможность диктовать условия. Отдать половину этого — значило добровольно ослабить свои позиции, сократить поле для манёвов, стать уязвимее. Это был не просто финансовый раздел, а ампутация части собственной силы. Глубокий вдох наполнил лёгкие спёртым прохладным воздухом подземелья. И в памяти, будто в ответ на ядовитое замечание гоблина, всплыли его же слова, сказанные мне здесь почти три десятилетия назад, когда я, бледный и подавленный, подписывал конфискационные документы: «Запомните, юный мистер Малфой. Свобода — будь то от тюрьмы, долга или прошлого — всегда стоит очень дорого». Я встретился взглядом с гоблином. — Свобода стоит дорого, Хранитель Гарнрук. Вы ведь сами меня этому научили. На мгновение в чёрных глазах гоблина, мелькнуло нечто вроде одобрения, признание ученика, усвоившего урок. — Верно, сэр, — кивнул он, и его голос потерял оттенок издёвки. — Тогда приступим. Я взял магическое перо, которое материализовалось рядом с книгой, и крепко его сжал, стараясь сдержать дрожь в пальцах. Потом глубоко вздохнул, выдохнул всё сомнение вместе с воздухом и твёрдой, размашистой линией поставил свою подпись в отведённой графе. Золотые чернила вспыхнули и впитались в пергамент, скрепляя сделку. Ещё один шаг к свободе ценой в двести пятнадцать миллионов галлеонов.

***

Когда мы вышли из прохладного мрака Гринготтса на серый свет лондонского дня, ноги слегка подрагивали от колоссального внутреннего усилия, которое только что было совершено. Тео шёл рядом молча, его лицо было профессиональной маской адвоката — невозмутимой, отстранённой. От его привычного ребячества, которое так легко проступало наедине, не осталось и следа. Мы молча дошли до его офиса, и поднялись по лестнице. Он бросил своему секретарю короткое: «Ни с кем не соединять. На сегодня я исчез». Как только за нами захлопнулась тяжёлая дверь, я устало опустился в глубокое кожаное кресло, чувствуя, как из меня выходит воздух, напряжение и что-то ещё, что держало на плаву последние часы. Как сдувшийся шарик, которому больше не нужно изображать идеальную форму. Тео скинул мантию и, ни слова не говоря, направился к скрытому в стене мини-бару. — Двести миллионов, Малфой, — тихо бормотал он, наливая в два хрустальных стакана виски. — Ты только что оставил там двести миллионов. Это… это даже звучит нереально. На них можно было бы купить небольшое королевство. Или заполнить бассейн зельем удачи. А ты просто… отдал. Я молча принял стакан. Не став церемониться, одним движением опрокинул содержимое в себя, протянул пустой стакан обратно. Тео, не успев пригубить свой, тут же налил мне вторую порцию. Только затем он сел в соседнее кресло, поставив бутылку на низкий столик между нами. Мы выпили по второй — уже медленнее. Затем почти синхронно закурили. Дым заклубился в воздухе, и только после этого, следя за причудливыми струйками, я почувствовал, как в онемевшее тело возвращается тепло, а пальцы перестают дрожать. — Что сделано, то сделано, — сказал я. — Спасибо, что сходил со мной. На самом деле, эти гоблины… Они с детства наводят на меня какой-то первобытный ужас. Будто видят не человека, а стоимость души, органов и фамильных грехов, и уже подсчитывают возможную прибыль. — Считай, ты мой самый эксклюзивный и невыносимо богатый (ну, теперь просто богатый) VIP-клиент. Поэтому я обречён таскаться с тобой хоть в ад, хоть в гоблинское подземелье, — ответил Тео с возвращающимся весельем в голосе. — Это входит в пакет «премиум-услуг» и включает также моральную поддержку в виде отборного односолодового. Сердцебиение наконец успокоилось. Сидя здесь, в этом безопасном кабинете, с другом и бутылкой, я осознал, какую огромную ценность имеет эта поддержка. Я был безмерно признателен ему за компанию, за его умение вовремя отстраниться, а потом — вовремя разрядить обстановку. Тишина между нами была комфортной, наполненной только потрескиванием льда в стаканах и далёким гулом Лондона за окнами. Её нарушил Тео, выдохнув струйку дыма и повернув ко мне голову. — Послушай, это, конечно, не моё собачье дело, и всё такое… — начал он, разглядывая кончик сигареты. — И всё-таки. Что ты такого натворил, что так спокойно, едва ли не с облегчением, отвалил Астории половину всего? Предал? Обманул? Или, — он фыркнул, — трахнул её любимую горничную-эльфийку? Хотя нет, за это ты вряд ли бы почувствовал себя виноватым на двести миллионов. Что я не сделал ничего из того, что по меркам света считалось бы чудовищным преступлением. Моя вина была другого свойства. Она была в том, что я не сделал ничего, из того, что мог и должен был. Или в том, что делал слишком много там и тогда, когда этого делать не следовало. А теперь, когда в мою жизнь ворвалась Грейнджер, Астория и вовсе перестала существовать в моём внутреннем мире. Её просто не стало в том пространстве, где билось сердце и жили мысли. И да, возможно, это и была самая страшная измена. Но изменить можно тому, кто рядом. А мы… мы уже давно были на разных планетах, разделённых вакуумом взаимного безразличия. — Я подвёл её, — тихо сказал я, глядя на виски в стакане. — Не тогда и не так, как ты думаешь. Я подвёл саму идею того, чем мы могли бы быть. Я позволил всему сгнить на корню, даже не попытавшись… оживить. — Но почему сейчас? — настаивал Тео. — После всех этих лет? Я закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыла улыбка Грейнджер, но не чёрно-белая из газеты, а живая: в солнечных лучах, падающих в окно библиотеки Хогвартса, с искорками в карих глазах. — Потому что я увидел, каким может быть жизнь, — выдохнул я. — Мельком. Один-единственный раз. И после этого… возвращаться в наш общий с Асторией склеп стало физически невыносимо. Пусть я не стал говорить, что причиной была другая женщина, в умных глазах Тео мелькнуло понимание. Он всё сложил воедино: моё состояние в Гринготтсе, эту фотографию в «Пророке», мои слова сейчас. Он покачал головой, и на его лицо вернулась маска циничного балагура. — Ну вот, — с театральностью заявил он, поднимая свой стакан. — Официально хороним институт брака в моей жизни. Даю клятвенное обещание, что никогда не женюсь! Ибо все страдания в этом мире — от ведьм. «И вся радость — тоже от них», — подумал я, но вслух не произнёс ни слова. Просто чокнулся с его стаканом и выпил свою порцию до дна, чувствуя, как этот немой тост — и за потерю, и за ту смутную, недосягаемую надежду — жжёт горло.