Глава 110

Я сидел в кабинете, уставившись в потрескивающий динамик волшебного радио на столе. Трансляция пресс-конференции Гермионы шла в прямом эфире. Сначала были скучные отчёты, цифры, названия протоколов. Я слушал не столько содержание — сколько ее голос. В нём не было той дежурной бодрости, которую включают для публики. Она говорила ровно и уверенно. Но потом вопросы изменились. Я почувствовал это по интонации: появилась та сладкая ядовитость, которой журналисты поливают жертву перед укусом. — Не находите ли вы странным, что бывший Пожиратель смерти теперь финансирует ваш комитет? — Не коробит ли вас принимать деньги от тех, кто ещё несколько лет назад был против не только вашего комитета, но и против таких, как вы сама? Я напрягся. Пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, сжались в кулак. На минуту я вспомнил себя шестнадцатилетнего, свои слова, поступки, слепую ненависть. Я сидел не шевелясь, чувствуя, как пульс стучит в висках и горячей волной разливается по шее. Цунами из стыда и чувства вины подкатило к горлу, мешая дышать. Но Гермиона… её голос словно коснулся меня через динамик, прошёл сквозь треск и помехи — и ослабил хватку паники. Не слова — тембр. Кажется, своей спокойной силой она умела останавливать чужую боль, даже не прикасаясь. «Она любит меня, — подумал я, делая первый нормальный вдох за последние минуты. — Она простила. Она выбрала быть со мной.» Я провёл ладонью по лицу, стирая со лба внезапный пот. Представил, как Гермиона стоит там, перед всей этой сворой, и не сдается. Ради себя. Ради своего дела. И — я позволял себе верить — ради нас. Постепенно мое дыхание выровнялось и внимание снова переключилось на радио. Вопросы становились всё откровеннее, бесстыднее. Я слышал, как кто-то уже не в первый раз назвал меня «бывшим Пожирателем смерти». Спросил, не стыдно ли ей. Намекнул, что она предала идеалы. Злость закипела во мне. Даже не на репортеров, а на себя. На то, что Гермиона вынуждена отвечать за меня и что моё прошлое стало оружием против неё. На то, что сейчас я не мог встать рядом, взять её за руку и сказать: «Всё, что они пишут, — неправда. А то, что правда, осталось во мне и больше не выйдет наружу». Парадокс: чем громче они кричали, тем тише был ее голос и тем внимательнее становился зал. Она говорила о своей работе, убеждениях, целях без той самоуверенной бравады, которая обычно сопровождала любое выступление чиновников перед камерами. Я знал, что она справится. Знал, что не даст себя сломать или спровоцировать. Но это знание не помогало. Потому что слышать, как любимую женщину бросают в клетку ко львам — даже если она сама укротительница, — невыносимо. Потому что нельзя насытить бездонное брюхо газетных хищников. Им всегда мало. Закрыв глаза, я представил Гермиону — на трибуне, с прямой спиной, с горящими глазами. Она не просила пощады. Не оправдывалась. Она просто говорила правду — ту, которую они не хотели слышать, и была великолепна. Она всегда была великолепна. А потом, отвечая на очередную бестактность, она заговорила о себе и словно вывела меня из-под обстрела. — …И что моя любовь к одному человеку не отменяет моей любви к делу, которому я посвятила жизнь. Эти слова она произнесла спокойно и ровно, без тени пафоса. Но я услышал то, что было под ними. Не для журналистов. Для меня. Трансляция закончилась, динамик затих, издав напоследок короткий треск. Я откинулся в кресле — спина нашла опору, которой, казалось, лишилась час назад, — и почувствовал, как внутри поднимается что-то новое, чему не было названия. Не вожделение — не тот электрический разряд, что пробегал по коже, когда Гермиона смотрела на меня. Не пьянящее желание, которое так часто вспыхивало между нами наедине. Это было иное. Огромное. Спокойное. Глубокое, как океан. Чувство, лишённое всякой алхимии страсти, чистое и осмысленное. «Любовь не ищет своего, — внезапно всплыли слова из рождественской проповеди отца Майкла в Ловере. Тогда они показались мне странными. Наивными. — Всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит.» Я тогда не понял их. В мире Малфоев любовь была сделкой: ты даёшь — я беру, ты соответствуешь — я принимаю. Если нет выгоды — нет и смысла. Любовь, которая не требует ничего взамен, много лет казалась мне слабостью. Выдумкой для тех, кому нечего терять. Тогда я ошибался. А теперь стоял посреди кабинета и чувствовал эту любовь в каждой клетке. Гермиона не требовала от меня ничего. Не ждала, что я стану другим. Не искала выгоды, не проверяла на прочность. И я захотел встать между ней и всем миром, как рыцарь, как страж. Закрыть её собой от каждой грязной статьи, от каждого косого взгляда, от каждого вопроса, который не имел права быть заданным. Не потому, что она просила. Не потому, что ждал награды. А потому, что это было единственное, что имело смысл. Я открыл глаза, посмотрел на потрескивающий динамик и подумал: она не знает. Не знает, что происходит со мной сейчас. Но, может быть, когда-нибудь я смогу ей это объяснить. Телефон зазвонил через десять минут после того, как трансляция закончилась. Я взял трубку, всё ещё прокручивая в голове последние слова Гермионы. — Малфой, старина! — голос Питера Кортни, моего брокера волшебной фондовой биржи, звучал с той дежурной весёлостью, за которой обычно скрывается неловкость. — Как дела? — Привет, Питер. В порядке, — ответил я осторожно. Кортни никогда не звонил просто так, ради светской беседы. За его «как дела» всегда прятался какой-то вопрос или проблема. — Слушай, Драко… — он помолчал, и я услышал, как он отодвигает стул, устраиваясь поудобнее. — Тут такое дело… Это правда? Про тебя и Грейнджер? Ту Грейнджер, героиню войны. Я подумал секунду. Не о том, стоит ли говорить правду — а о том, как её сказать. — Да, — ответил я. — Правда. Мы вместе. На том конце провода повисла пауза. Я слышал, как Питер выдыхает — то ли с облегчением, то ли с разочарованием. — Понятно, — сказал он наконец. — Тогда слушай дальше. Только что закончилась её пресс-конференция. Ты в курсе? — Да. — И ты знаешь, что она там говорила? Про вас? Про то, что ей всё равно, что пишут газеты? — Знаю, — сказал я, не понимая, к чему он клонит, но чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Так вот на фоне ее выступления, Драко, твои акции просели, — Питер сказал это быстро, будто хотел закончить неприятную часть разговора. — Не сильно, но по всему портфелю. В среднем на три-четыре процента. «Малфой Инвестментс» потерял за час почти шесть. — Из-за чего? — спросил я, хотя уже догадывался. — Инвесторы нервничают. Они не любят, когда их деньги связаны с человеком, вокруг которого разгораются скандалы. Ты же знаешь, как это работает: паника передаётся быстрее огня. Но главное не это. Думаю, когда Грейнджер сказала: «Мне не стыдно», — часть аудитории восприняла это как вызов. Как демонстративное «плевать на ваше мнение». А институциональные инвесторы, — он понизил голос, словно боялся, что его подслушают, — терпеть не могут, когда их активы оказываются в центре публичного обсуждения. Им нужен покой. Предсказуемость. Я молчал, сжимая трубку. — Плюс её фраза про «если инвесторы готовы отказать детям в лечении из-за моей личной жизни — значит, они никогда не разделяли наших ценностей», — продолжил Питер. — Звучит красиво. Но это почти что вызов: «Не нравится — убирайтесь». И некоторые инвесторы начали убираться. Не все, но достаточно, чтобы курс пополз вниз. Пока немного, но динамика тревожная. — Понятно, — сказал я. Голос был ровным, хотя внутри всё клокотало. — Послушай, — доверительно заговорил Питер, — может, ты поговоришь с ней? Я бы советовал выпустить какое-нибудь совместное заявление. Не опровергать вашу связь, нет — это только хуже будет. Но как-то… сгладить. Сказать, что вы деловые партнеры. Что СМИ преувеличили. Что-то в этом роде. Рынок успокоится, и мы выровняем позиции за пару недель. — Нет, — сказал я. — Что — нет? — Никакого заявления, Питер. Всё, что она сказала — правда. Мы вместе. И если кто-то сбрасывает мои акции из-за этого, потому что ему не нравится её тон или её ценности, — это их проблема, а не моя. Кортни молчал. Я слышал его дыхание — частое, взволнованное. — Драко, ты понимаешь, о чём я говорю? Это же деньги. Твои деньги. Ты двадцать лет их собирал. — Понимаю, — ответил я. — И они не стоят того, чтобы я врал и чтобы она молчала. Питер вздохнул как человек, который понял, что спорить бесполезно. — Ладно, — сказал он наконец. — Твоё дело. Тогда давай так: подождём пару дней. Посмотрим, как рынок отреагирует. Может, без заявлений обойдётся. Люди привыкнут, новости устареют. А там решим. — Хорошо, — ответил я. — Драко, — добавил он, и в его голосе прорезалась усмешка, — ты, конечно, сильно рискуешь, но я тебя уважаю. Редко кто в нашем деле выбирает женщину, а не деньги. Я хотел ответить — сказать что-то остроумное, короткое, чтобы закрыть разговор, — но в этот момент в квартиру вошла Гермиона. Усталая — под глазами залегли тени, которые даже косметика не могла скрыть. Она бросила взгляд на телефон в моей руке и жестом показала, что пойдет в другую комнату. — Всего хорошего, Питер, — сказал я сухо, зная, что Кортни не обидится на мой тон. — На связи, Малфой, — ответил он и повесил трубку. Гермиона уже была в спальне. Она стояла у кровати спиной ко мне и медленно расстёгивала мантию, как будто каждое движение давалось с трудом. Тяжёлая ткань соскользнула с плеч, упала на пол. Потом она принялась за пиджак — пальцы подрагивали, пуговицы не поддавались. Я подошёл сзади, молча накрыл её ладони своими и помог расстегнуть последнюю застежку. Пиджак плюхнулся рядом с мантией. Я обнял Гермиону, прижал к себе, уткнулся носом в её волосы. Сегодня они пахли тем, что я называл про себя «Министерством» — запахом коридоров, чужим, казённым равнодушием. В горле стоял комок. Хотелось сказать ей столько всего: спасибо, что ты есть, что не сломалась, что вернулась ко мне. Сказать, что она — лучшее, что случилось со мной. Что я горжусь ею и мне жаль за всё это. Что я люблю её. Но слова путались во рту, натыкались друг на друга и не выходили. Язык прилипал к нёбу, горло сжималось. Я просто стоял, держа её в руках, и ощущал, как спиной она прижимается к моей груди, как её дыхание выравнивается, как медленно отпускает напряжение в мышцах. А потом она повернулась ко мне. Её глаза были красными. Не опухшими, не заплаканными — просто воспаленными от вспышек колдокамер и чужих колючих взглядов. — Гермиона… — начал я, но она не дала договорить. Притянула меня за шею и поцеловала. Не нежно, не мягко, а жадно и отчаянно, словно хотела забыть. Забыть все эти голоса, лица, вопросы. Словно хотела стереть этот день из своей памяти — выжечь его поцелуями, прикосновениями, жаром кожи. Я ответил, не догоняя её лихорадочный ритм, а замедляя, успокаивая, возвращая в наше, в тихое. Мои руки гладили ее спину, ощущая под ладонями каждый позвонок, каждое напряжение. Я целовал её, не торопясь, не требуя, а пытаясь передать то, что так и не сказал вслух: я здесь, я с тобой, ты никогда не будешь одна. Гермиона не отстранилась, когда я расстегнул её блузку, когда провёл ладонями по её ключицам, спустился к груди. Её кожа была горячей — такой горячей, что, казалось, пылала. Она сама потянулась к моей рубашке, нетерпеливо дергая пуговицы, скользнула ладонями под ткань, касаясь моей груди, плеч, шеи. Её пальцы были прохладными — и от этого контраста у меня бежали мурашки. — Я люблю тебя, — прошептал я, наконец выдыхая эти слова ей в губы. Она не ответила, только медленно моргнула, притягивая меня ближе. Я больше не говорил о своих чувствах, а показывал — губами, руками, каждым движением. Стянул с неё остатки одежды, не торопясь — освобождая. Она легла передо мной — обессиленная, с красными глазами и бледными губами, и я хотел только одного: чтобы она забыла этот день. Я целовал её веки, лоб, виски, скулы, туда, где билась тонкая жилка. Спускался ниже — к шее, к ключицам, к ложбинке между грудей. Она выгибалась подо мной, тихо вздыхая, и её пальцы гладили мои волосы, спутанные, влажные у висков. Там, в Министерстве, под прицелами колдокамер, она была несгибаемой, как сталь. Стояла на трибуне под шквалом вопросов, и никто не мог бы сказать, что эта женщина способна на слабость. Но сейчас, в моих руках, она была другой. Нежной. Хрупкой. Податливой. Как пружина, которая наконец может расслабиться. И эту свою сторону она показывала только мне. Никто никогда не увидит её такой. Только я. Я вошёл в неё бережно, дюйм за дюймом, чувствуя, как её тело раскрывается, обволакивает, сжимается вокруг меня. Она выдохнула со всхлипом, и её пальцы впились мне в бока, не то прося остановиться, не то умоляя продолжать. Я дождался её расслабления — короткого выдоха, когда мышцы на секунду отпустили, — и начал двигаться. Никакой спешки. Только мы. Только эта комната, где за окном темнеет, где с улицы доносится приглушённый шум Сохо, а внутри — тепло, светло и тихо. Гермиона обхватила меня ногами, притягивая ближе, глубже, и я замер на секунду. Внутри неё было тесно и жарко, и я не хотел останавливаться, только ощущать, как её мышцы пульсируют вокруг меня, как она вздрагивает от каждого моего вдоха. Я двигался медленно, но глубоко, и её тело отвечало само: приподнимая бёдра навстречу, сжимаясь, принимая меня, и расслабляясь, отпуская. Дыхание сбилось, стало хриплым, прерывистым. Моё — у её шеи, её — у моего плеча. Она шептала что-то — моё имя, какие-то бессвязные слова, — и я ловил их губами, не давая просто исчезнуть. Волна освобождения пошла медленно, из самой глубины, поднимаясь, растекаясь, заставляя её мышцы пульсировать вокруг меня. Я чувствовал каждое сокращение, каждую дрожь, каждый сдавленный звук, который Гермиона выдыхала мне в плечо. Она содрогнулась, а потом её тело обмякло, приняло меня, впустило ещё глубже. И только тогда я позволил себе уйти следом, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя, как мир снаружи — тот, с её трибуной, камерами и грязными вопросами, — схлопывается, исчезает, перестаёт существовать. И остается только эта комната. Эта кровать. Её дыхание у моего уха. И тишина, в которой не нужно ничего говорить. Мы лежали, сплетённые, тяжело дыша. Её волосы разметались по подушке, глаза были закрыты. Ресницы дрожали, пальцы всё ещё сжимали моё плечо, но уже не впиваясь, а просто держась. — Спасибо, что ты есть, — прошептала она. Я поцеловал её в лоб, в кончик носа, в уголок губ. — Всё хорошо? — спросил я. — Теперь — да, — ответила она, не открывая глаз.