Глава 109

Был обеденный перерыв. Я сидела в кабинете, глядя на остывающую чашку чая, и думала о том разговоре с Драко. Он тогда предложил уехать в магловский мир. Спрятаться от газет, сплетен и взглядов, которые сверлили нас каждый раз, когда мы появлялись вместе. Я сказала, что меня не волнует пресса. И это была правда — почти. За долгие годы работы в Министерстве я усвоила простую истину: сегодня они превозносят тебя с тем же восторгом, с каким завтра будут втаптывать в грязь. Я знала это по себе, коллегам, министрам и даже Гарри — по каждому, кто хоть раз оказывался на первых полосах. «Ежедневный пророк» был не просто газетой, а барометром общественного мнения, капризным, непостоянным и совершенно не заслуживающим доверия. Его стрелка дёргалась от легкого дуновения — от скандала до слуха, от слуха до откровенной лжи. Наверное, будь пресса более сдержанна в своих оценках, это пошло бы на пользу обществу. Но, с другой стороны, критическое мышление необходимо развивать самостоятельно, и совершенно беспринципное поведение СМИ отлично этому способствовало. По крайней мере, те, кто умел думать, давно перестали верить всему, что печатали в «Пророке». А те, кто не умел… что ж, их мнение никогда не имело для меня значения. Я научилась не оглядываться на толпу — это пришло с годами, после того как поняла: чем громче кричат, тем меньше в этом правды. Но были те, кто волновал меня гораздо больше, чем заголовки. Джинни. В ту ночь, после похорон Молли, после скандала с Роном, когда она встала на мою сторону, что-то как будто сломалось. Она не звонила, не присылала сов. Когда я писала, отвечала коротко и сухо: «Всё хорошо», «Дети в порядке», «Еду в командировку». Мы не виделись уже больше двух недель, и это тяготило меня сильнее, чем все газетные статьи вместе взятые. Я понимала: она потеряла мать. Её брат ненавидел меня. А я — та, кого она считала сестрой, — была счастлива с человеком, чья семья причинила ей много горя. Даже если Джинни не осуждала меня, даже если искренне желала мне добра, было эгоистично требовать, чтобы она радовалась за меня или принимала мой выбор с распростёртыми объятиями. Я уже планировала поговорить с Гарри, чтобы узнать, как у неё дела. Может быть, зайти в «Нору» без приглашения — просто так, с пирогом и бутылкой виски. Но всё откладывала, находила причины. Боялась, что она откроет дверь и посмотрит на меня как на чужую. А потом — Рон. Я не знала, как он справляется. После того вечера, когда он выбежал из гостиной, хлопнув дверью, я не получала от него вестей. Гарри молчал. Джинни молчала. И это молчание давило на меня, заставляя прокручивать в голове его слова снова и снова, ища в них хоть каплю правды, которую можно было бы оспорить. Но оспаривать было нечего. Он кричал от боли — и я не могла его за это винить. Я сидела в своём кабинете, сжимая пальцами край стола, и чувствовала, как внутри нарастает тошнотворное чувство вины. Я потеряла не только Молли, но и что-то важное в отношениях с людьми, которые были мне семьёй. И это было не исправить ни одним письмом, ни одной встречей. Когда молчание друзей стало удушающим, я написала детям. Ответ от Хьюго пришло первым. Я узнала эти буквы сразу — размашистые, с неровным наклоном, спешащие куда-то, словно пальцы не поспевали за мыслями. «Мам, привет! У нас всё отлично. Кермит за прошлый месяц набрал двадцать фунтов! Представляешь? Дядя Чарли говорит, что это очень хороший показатель для его вида. Скоро он перестанет помещаться в своем детском вольере. Ты спрашивала про папу. Он в порядке. Наверное. Только с этой бородой стал похож на Рыжего Комина. Из-за этой бороды драконы стали его побаиваться. На прошлой неделе огнерог-подросток огрызнулся на него, и папа так закричал, что дракон забился в угол и полдня не вылезал. Один мальчик из класса, Стивен, подошел ко мне и сказал, что в курсе вашего развода. Что мне надо выбрать, с кем выгодней из родителей остаться. Но Кристина услышала и сказала, что это не его собачье дело (хоть я её и не просил заступаться). Мам, я в порядке. Через месяц экзамены, но я не переживаю. Здесь не так сложно учиться, как в Хогвартсе. Да и драконам все равно, какие у меня оценки по Истории магии. Я тебя люблю. Увидимся летом. Кермит передаёт привет. Хьюго». Слова сына немного успокоили меня, оставив смутное ощущение, что он жалел меня и смягчал краски. В тот же день пришло письмо от Розы. Конверт был подписан аккуратным — взрослым — почерком дочери, совсем не таким, как у ее брата. Я начала читать, и постепенно тяжесть в груди отпустила. «Мама, привет! Твоя сова застала меня прямо после вечерней тренировки — я была мокрая, злая и очень голодная. Так что смогла написать только на следующее утро, извини. Да, я в курсе про газеты. И спасибо, что сказала мне заранее. Надеюсь, ты сама не очень об этом переживаешь. Кстати, о репортерах. Представляешь, на прошлой неделе какой-то журналист пробрался на нашу тренировочную базу. Прямо на поле. Еще и заклятье невидимости использовал. Идиот :) Но тренер Маккей заметил его почти сразу. И знаешь, что он сделал? Зачаровал бладжеры. Они с жуткой скоростью гонялись за этим парнем, даже приложили пару раз. И колдокамеру разбили. В итоге, репортер еле ноги унес с поля. Так что насчёт безопасности не переживай. Со мной в группе учится племянница Министра магии, и охрана здесь надежная. В целом, занятия идут хорошо. Тренер говорит, что у меня отличная реакция, но я слишком горячусь. В прошлой игре я чуть не выбила зубы своему же загонщику, потому что он оказался на пути у квоффла, который я отбивала. Но я считаю — загонщик сам виноват, нечего подставляться. Хьюго писал, он тоже в порядке. Целое письмо про своего дракона! Мерлин, хоть бы он уже себе девушку нашел, ха-ха. Надеюсь, у тебя (у вас) все хорошо. Жду нашей встречи после экзаменов. Целую. Роза» Я перечитала строчки, представляя образ дочери — прямолинейной, дерзкой, сильной. Она не жалела меня, но по-своему поддерживала. Моя девочка была в безопасности — это главное. Дети справлялись. Мы все справлялись — по-своему, в своём темпе, с разной скоростью и разными эмоциями. Но мы справлялись. И всё же, когда я убрала письма в ящик и снова осталась одна в тишине кабинета, мысли сами собой потянулись к Драко. Там, на другом конце города, он, наверное, снова читал газеты и злился. Я улыбнулась, представив его лицо — хмурые брови, сжатые губы, пальцы, комкающие пергамент. «Станешь пианисткой», — вспомнила я его слова. От мысли, что он мог пойти на это — покинуть волшебный мир — ради меня, на душе потеплело. Не то чтобы это было мне нужно. Но выбор, который предлагал Драко, стоил всех сокровищ Гринготса.

***

К концу недели предстояла большая пресс-конференция, посвящённая пятой годовщине принятия Закона о равном доступе к магическому здравоохранению для маглов в экстренной ситуации. Закон, который я продавливала три года, который переписывали семь раз, о который ломали копья в Визенгамоте — и в итоге приняли. С поправками, со скрипом, с зуботычинами от оппозиции, но приняли. За пять лет через магические клиники, сами того не зная, прошли тысячи маглов. Реформа работала. И мне предстояло отчитываться перед общественностью. Я готовилась к встрече с журналистами так же тщательно, как когда-то к СОВ. Статистика, финансовые показатели, отзывы пациентов и целителей — всё это нужно было систематизировать, оцифровать, превратить в понятные графики, а затем представить прессе и широкой публике. Я перебирала бумаги, внося последние правки, когда дверь отворилась без стука. Эмма вошла бесшумно — это было на неё не похоже. Моя ассистентка всегда имела привычку предупреждать о своём появлении. Но сегодня она просто прошла к столу и положила передо мной длинный свиток. — Что это, Эмма? Она медлила с ответом, чуть прикусила губу. — Босс, это на завтра. Список репортёров, аккредитованных на пресс-конференцию. Я подумала, это поможет вам подготовиться к вопросам, — она сделала паузу. — К разным вопросам. Я поняла, о чём она говорит. Наша с Драко связь для сотрудников давно перестала быть новостью — они видели, как он меня забирает, как мы выходим вместе, держась за руки. Но газетным стервятникам нужна была пища. Завтра они придут не за статистикой. Их интересовали заголовки. Скандалы. Наши лица на первых полосах. Я развернула свиток и пробежалась глазами по списку. Аккредитованные на завтра журналисты, их издания — и напротив каждого несколько коротких пометок, от которых у меня перехватило дыхание. Ник Фостер «Магический Экономист». Двоюродный брат Бартемиуса Крауча-младшего. В 1995 году дал показания против собственного отца по делу о контрабанде драконьих яиц, после чего был исключён из семейного завещания. Автор нескольких монографий о философии Волдеморта, а которых пытается разобраться в его мотивах без осуждения. Полин Ковентри «Ведьмополитен». Мать имела внебрачный роман с Теодором Ноттом-старшим в начале девяностых. Полин была зачата вне брака и не признана семьёй Ноттов. В 2002 году проиграла суд о наследстве. Ведет колонку о сплетнях, пишет заказные статьи о Списке «Священных 28», использует черный pr. Джеймс Уилкс «Ежедневный пророк». В 2009 году был уличен в плагиате — его статья о реформе банковской системы Гринготса почти дословно повторяла расследование независимой журналистки Миранды Пакстон. Уилкс откупился, выплатив компенсацию, дело было замято. Его тесть — судья Визенгамота. Сильвия Мун «Волшебное радиовещание». Её настоящее имя — Морган Флинн. В молодости работала в магическом борделе («Чайная роза»), откуда была уволена за кражу клиентской базы. Сменила не только имя, но и внешность. Ходят слухи о ее любовной связи с Министром, но подтверждения нет. Я подняла глаза на Эмму. Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела на меня в упор. — Откуда это у вас? — спросила я, чувствуя, как бумага дрожит в пальцах. — Я провела несколько вечеров в архиве, босс, — спокойно ответила она. — А еще поздравила миссис Скрич из приемной мистера Поттера с днем секретаря. Мы мило поболтали с ней за чаем. Она многое знает о волшебном обществе. Все, что в этом списке — вовсе не секретная информация. Просто о ней забыли или сделали вид, что забыли. Я смотрела на текст и не могла поверить. Моя скромная Эмма, всегда тенью следовавшая за мной, незаменимая в рабочих вопросах, справлявшаяся с горой задач и бесконечными письмами… На поверку оказалась не тенью, а стальным клинком — спрятанным в бархатных ножнах, но готовым отразить удар, когда его владелица об этом даже не просила. — Зачем они мне? — спросила я, ещё не отойдя от изумления. Она выпрямилась. — Я просто хочу, чтобы у вас были козыри перед этими людьми, босс. На случай, если они решат, что их право задавать вопросы не имеет границ. — Эмма, — сказала я. — Мне не нужны иные козыри, если есть такой ассистент, как вы. Она на секунду замерла, потом уголок её рта чуть дрогнул — в улыбке и смущении. — Идите домой, — сказала я. — Отдыхайте. Завтра будет тяжёлый день. Я осталась одна, глядя на длинный свиток, на эти имена и факты, которые вдруг оказались у меня в руках. Свет настольной лампы выхватывал строчки, и я перечитывала их снова и снова, не зная, что чувствую. Я не хотела их использовать. Не собиралась играть в эти игры — шантаж, угрозы, грязные тайны. Но знать, наверное, было важно. Понимать, кто сидит перед тобой, какие нити тянутся за спиной, куда ведут показные улыбки и профессиональное любопытство. Защищать себя — не значит нападать первым. Иногда это просто быть готовой.

***

Большой конференц-зал Министерства был заполнен до отказа. Я слышала это по гулу голосов, доносившемуся из-за тяжёлой портьеры, и по редким хлопкам кресел, когда кто-то пересаживался в поисках лучшего обзора. Я стояла за кулисами, одёргивая мантию и поправляя манжеты — привычные жесты, которые помогали собраться перед выходом. Сквозь щель между шторами я вглядывалась в лица. Знакомые — из смежных департаментов, те, кто участвовал в реформе, кто разделял её результаты, кто честно работал бок о бок со мной последние пять лет. Но были и другие. Сотрудники архива, которых я видела раз в год на корпоративах. Департамент транспорта с их вечными жалобами на логистику. Отдел таможенного контроля — люди, чья работа была связана с маглами лишь в той мере, чтобы случайно не пропустить в страну контрабандный артефакт. Даже кто-то из Отдела магического правопорядка — знакомая форма аврора мелькнула в дальнем углу. Я не питала иллюзий. Мало кто из этих людей интересовался статистикой летальности или финансовыми показателями. Их привел сюда интерес другого рода. Как я буду отвечать на вопросы журналистов? Как буду выглядеть? Как буду держаться, когда время вежливых слов пройдёт и начнётся настоящая охота? Я вздохнула, одёрнула мантию и вышла к трибуне. Начало было формальным. Я поблагодарила коллег, коротко обрисовала основные достижения реформы: количество пациентов — около пяти тысяч, количество спасённых жизней — больше тысячи, количество нарушений Статута о секретности — меньше одного процента от суммы обращений. Цифры, которые говорили сами за себя. Но потом, как и планировала, я передала слово сотрудникам. Лиз из архива — тихая, незаметная женщина с вечно сбившимися прядями — рассказывала о том, как мы систематизировали данные о проклятиях, которые чаще всего поражают маглов после столкновения с магическими объектами. Её голос вначале подрагивал, но к середине выступления она поймала ритм и говорила уже уверенно и четко. Кевин, наш молодой аналитик, который когда-то боялся открыть рот на планерках, демонстрировал графики и диаграммы, не сбиваясь и не заглядывая в шпаргалку. Даже миссис Харпер, пожилая сотрудница, которая терпеть не могла публичные выступления, легко и внятно изложила результаты полевых исследований. Я смотрела на них и чувствовала гордость. Моя работа здесь уже была сделана — даже до того, как я открыла рот. Потом начались вопросы из зала. Сначала они были по делу. Репортёры спрашивали о планах на следующий год, о том, планируем ли мы расширять программу на другие регионы. Я отвечала чётко, по делу, не позволяя себе расслабиться. — Как вы оцениваете взаимодействие с магловскими больницами? — спросил кто-то из университетской газеты. — Весьма положительно, — ответила я. — У нас подписаны меморандумы с двенадцатью клиниками. Врачи-маглы обучены базовым протоколам сокрытия, а наши целители проходят стажировки в отделениях неотложной помощи. — Будет ли расширение на Шотландию? — Да, в планах на следующий год. Мы уже ведём переговоры с тремя клиниками в Эдинбурге. Это была моя территория. Цифры, факты, планы — всё это я знала наизусть, могла ответить с закрытыми глазами. Но в какой-то момент тон изменился. Я почувствовала это по тому, как зал затих, когда журналистка из «Ведьмополитен» взяла слово. — Мисс Грейнджер, — начала Полин Ковентри, сделав акцент на моей девичьей фамилии. — Что сейчас в работе у вашего комитета, кроме здравоохранения? — В активной фазе мониторинг адаптации маглорожденных дошкольного возраста в волшебном мире, — сказала я. — Психологическое состояние и социальные связи их семей. Также мы продолжаем работу по внедрению эргономичных магловских технологий в магическое делопроизводство. Кроме того, в завершающей фазе проект, связанный с выпускниками Хогвартса. Его результаты будут представлены ближе к лету. — Это тот самый проект, в котором участвовал лорд Малфой? — раздался мужской голос из зала. Я подняла глаза. Ник Фостер, «Магический экономист», сидел в третьем ряду, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня в упор. — Верно, лорд Малфой оказывал финансовую поддержку этой инициативе, — ответила я спокойно. — Вы не находите странным, что бывший Пожиратель смерти теперь финансирует ваш комитет? — Фостер даже не улыбнулся. Он ждал. — Я нахожу это обнадёживающим. Фостер приподнял бровь. — Это значит, что наше общество меняется, мистер Фостер, — я обвела взглядом зал, встретилась с несколькими парами глаз. — И что даже те, кто когда-то был по ту сторону баррикад, могут внести вклад в благое дело. Головы склонились, пергаменты зашелестели: кто-то торопливо записывал мои слова. Но я не дала им времени на переваривание. — Следующий вопрос, пожалуйста. И вопросы посыпались, но теперь они были другими. Острыми. Колючими. Заранее приготовленными. — Как ваш комитет привлекает средства для своих инициатив? — снова спросила Полин Ковентри из «Ведьмополитен». — Это только бюджетные деньги или частные пожертвования? — Мы работаем в рамках государственного финансирования, но принимаем и частные пожертвования, — ответила я. — Не коробит ли вас принимать деньги от тех, кто ещё несколько лет назад был против не только вашего комитета, но и против таких, как вы? — Фостер даже не пытался скрыть ухмылку. Он бил наверняка. — Меня коробит, когда нуждающиеся не получают помощь из-за чьих-то политических убеждений, — сказала я громко. — Меня коробит, когда люди умирают, потому что мы не можем договориться, от кого брать деньги на их лечение или обучение. Меня коробит, когда страх перед прошлым не даёт строить будущее. Если чьи-то деньги могут спасти жизнь — я возьму их, не спрашивая фамилии. — Даже если эти деньги запятнаны кровью? — Фостер подался вперёд, почти торжествуя. Зал затих. Я услышала, как кто-то нервно кашлянул. Пот заструился по спине, но я не отвела взгляда. — Все деньги, мистер Фостер, когда-то были чьими-то. Вопрос в том, на что их тратят сегодня. В зале прошелестел вздох—выдох десятков людей, которые не ожидали такого ответа. Я видела, как Фостер смешался, как его пальцы замерли на блокноте. Но передышка была короткой. Вопросы полетели дальше, и каждый новый был острее предыдущего. Журналисты переглядывались, кивали друг другу, словно охотники, загоняющие зверя. — Каковы ваши отношения с лордом Малфоем? — спросил кто-то из правого ряда. Я повернулась к нему, чувствуя, как кровь приливает к щекам — от напряжения и поднимающегося гнева. — Предмет данной встречи — компетенции комитета, а не моя личная жизнь, — парировала я сухо. — Но вы не отрицаете, что они есть? — не унимался Уилкс из «Пророка». Его перо уже летало по пергаменту, записывая каждое моё слово. — Вы встречаетесь с ним? — Я не отрицаю, что моя личная жизнь существует, — ответила я, глядя прямо в зал, не фокусируясь ни на ком конкретно. — Как и у любого человека. — И как долго это продолжается? — спросила Полин Ковентри, и в её глазах горел хищный огонёк. — Вопрос не по существу, — отрезала я. — Не считаете ли вы, что роман с бывшим Пожирателем смерти подрывает ваш авторитет как главы комитета? — не сдавался Уилкс. — Мой авторитет измеряется не тем, с кем я провожу свободное время, а тем, что я сделала за период своей работы. Двадцать лет в Министерстве, тысячи спасённых жизней, новые технологии в волшебном мире — вот где мой авторитет. Я хотела перевести дух, но не успела — Фостер снова поднял руку. — А не боитесь ли вы, что ваши отношения с Малфоем повлияют на финансирование комитета? Некоторые инвесторы могут отказаться от сотрудничества, узнав, с кем вы связаны. Я выпрямилась, расправила плечи и посмотрела на него сверху вниз. — Если инвесторы готовы отказать детям в лечении или стипендии из-за моей личной жизни, значит, они никогда не разделяли наших ценностей. Казалось, журналисты впали в аффект. Они перебивали друг друга — кто-то кричал с места, не дожидаясь разрешения, кто-то размахивал руками, привлекая внимание. Голоса сливались в сплошной гул, в котором я уже не разбирала слов. Колдокамеры вспыхнули ярче, ловя каждый мой жест. — Как вы смотрите в глаза тем, кто потерял близких в войне? — спросила Сильвия Мун, и её голос стал почти ласковым на фоне общего шума. — Не стыдно ли вам? — Вы говорите о равенстве, мисс Грейнджер, — выкрикнул кто-то из заднего ряда. — Но разве ваш роман с человеком, который когда-то презирал маглорождённых, — это не предательство тех, кто на вас равнялся? Тех, кто видел в вас пример для подражания? — Не кажется ли вам, что ваши отношения с бывшим Пожирателем Смерти — это своего рода измена тем идеалам, за которые вы сражались? — еще один громкий вопрос. — Вы были символом сопротивления чистокровному превосходству. А теперь делите постель с человеком, который когда-то мечтал о вашей смерти. Я подумала о списке Эммы. У каждого из журналистов были скелеты в шкафу, грязное бельё, которое можно было вытрясти на всеобщее обозрение. Я могла бы ударить. Унизить. Могла бы уничтожить их. Но не стала. Потому что я не они. Вместо этого я глубоко вздохнула и стала говорить тише. Настолько тихо, что голоса смолкли, вынужденные вслушиваться. — Знаете, когда я только начинала свою работу в Министерстве, мне приходилось доказывать, что я заслуживаю места здесь. Сначала вам не нравилось моё происхождение. Потом — мой возраст. Многие считали, что я слишком молода, слишком самоуверенна, — я обвела взглядом присутствующих. — Потом у меня появились дети, и вы решили, что мать не может работать на высокой должности. Что я бросаю их, что они вырастут недолюбленными, что это моя вина, если у них будут проблемы. А теперь вы нашли новую причину — мою личную жизнь, которая вас не касается. Мун открыла рот, чтобы перебить, но я подняла руку. — И знаете, что я поняла за эти годы? — продолжила я. — Что подобное отношение знакомо большинству женщин. И в магловском мире, и в волшебном. Нас всегда будут судить — за то, что мы работаем, за то, что не работаем, за то, как воспитываем детей, за то, с кем встречаемся. Всегда найдётся тот, кто скажет, что мы недостаточно хороши. Что мы делаем что-то не так. Что мы не соответствуем. Я замолчала на секунду, чувствуя, как в зале повисает напряжённая тишина. Что ж, они спрашивали, и я отвечала. — А теперь, — я развела руками, — вы сомневаетесь в моих действиях из-за моей личной жизни. Хотя то, что мы делаем — я и мои коллеги — продолжает менять к лучшему наше общество. Мы спасаем жизни, поднимаем уровень образования. Мы даём надежду тем, кто не мог надеяться. Мы создаем систему, основанную на равенстве и справедливости. И знаете что? — я сжала кафедру. — Ваша мнение не остановит нас. Мы продолжаем работать. Развиваться. Строить свои жизни. Мы берём на себя ответственность за тех, кто слабее, и не просим разрешения. Я выдержала паузу и посмотрела прямо в колдокамеру, которая делала один снимок за другим. — Я не стыжусь, что в молодости была самоуверенной девчонкой, которая лезла не в своё дело. Не стыжусь, что я мать, которая работала, пока дети были маленькими. И не стыжусь того, кто я сейчас. Вы видите в этом измену идеалам, но я предпочитаю думать, что просто выросла. И что моя любовь к одному человеку не отменяет моей любви к делу, которому я посвятила жизнь. Эта фраза была для них. Но внутри я произнесла её для Драко. — В конце концов, лишь качество чьих-либо убеждений определяет их ценность, а не число последователей, — вспомнила я, кстати, Римуса. — И я верю, что человек может измениться. Что искупление возможно. Что прошлое не должно быть пожизненным приговором. Если для вас это лицемерие — что ж, так тому и быть. Я снова обвела взглядом зал. Ковентри сидела, сжав губы. Фостер что-то быстро строчил в блокноте, не поднимая глаз. Мун уже открыла рот, чтобы задать следующий вопрос. Но я не дала ей шанса. — Время вышло, — сказала я ровно. — Спасибо всем за внимание. Я отступила от кафедры, развернулась и пошла к выходу, не оборачиваясь. Каблуки стучали по каменному полу, отсчитывая шаги. За спиной взорвался гул голосов, загрохотали кресла. Кто-то крикнул вдогонку: «Мисс Грейнджер! Мисс Грейнджер, ещё один вопрос!» Но я не остановилась. Шла к дверям, и с каждым шагом тяжесть в груди становилась легче. В коридоре меня ждала Эмма. — Вы были великолепны, босс, — сказала она, и в её голосе впервые за долгое время не было тревоги. — Я была честна. Это не всегда одно и то же. И вряд ли понравится Министру. Она хотела что-то сказать, но передумала. Просто протянула мне пальто и посторонилась, пропуская вперёд. То, что Министру донесут всё в красках — с прямыми цитатами, с намёками на скандал, — сомнений не было. Уже завтра утром на его столе будет лежать вся пресса, и он прочитает каждое моё слово. Может, вызовет к себе. Может, устроит разнос. Но мне было плевать. Это странное чувство, похожее на эйфорию — ответить жёстко на жёсткий вопрос, грубостью на грубость, не искать обходных путей, не сглаживать углы. Я почти забыла, каково это — говорить то, что думаешь. Кажется, с юности я не испытывала большего удовольствия от нарушения правил. С тех самых пор, как украла ингредиенты для Оборотного зелья и рискнула всем ради тех, кого любила. Эмма догнала меня, зацокала каблуками рядом. — Босс, — сказала она, — я могу составить пояснительную записку для Министра. Сгладить формулировки. Я остановилась у дверей лифта, нажала кнопку вызова. Золотая решётка дрогнула, поползла в сторону. — Не надо. Пусть читает, как есть. Я не собираюсь извиняться за правду. Она помолчала секунду, потом кивнула. — Хорошо. Тогда я просто передам стенограмму. — Передавайте. Двери закрылись. Лифт поехал вверх, а я стояла, глядя на своё отражение в зеркальной стене. В глазах горел огонь, щеки пылали от возбуждения. Дома меня ждёт Драко. Наверняка у него тоже будут вопросы. Но сегодня — только сегодня — я не хотела говорить. Хотела забыть этот день, их лица, их голоса, их намёки. Забыть, что они записывают каждое моё слово. Забыть, что завтра в газетах снова будет грязь. Я хотела просто — быть. В тишине. В тепле. В его руках.