Глава 112

Дата приближалась медленно, как тяжёлые шаги по коридору. Я заметил это по себе: за неделю до второго мая меня начало подташнивать по утрам, сны стали липкими, с криками и зелёным светом. Я не говорил Гермионе, но она и без слов чувствовала мое состояние. За завтраком, за три дня до даты, я спросил: — Ты собираешься на приём в Министерство? — А ты бы хотел? — спросила она, глядя на меня. Я пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. Не вышло. — Ни разу не был ни на одном мероприятии, посвящённом этой дате. Обычно просто жертвую деньги в благотворительные фонды и остаюсь дома. Гермиона кивнула, как будто ожидала этого. — В Министерстве, — сказала она тихо, — день памяти давно превратился в ярмарку тщеславия. За пафосными речами, чёрными мантиями и бокалами с шампанским уже не разглядеть повода, ради которого все собираются, — она поморщилась, и я увидел, как напряглись её плечи. — В прошлом году одна дама из отдела магического транспорта в перерыве между поминальными тостами обсуждала с подругой, где купила новые туфли из драконьей кожи. А через минуту она снова делала скорбное лицо и говорила: «Вечная память героям». Гермиона замолчала, потом добавила, глядя уже не на меня, а в стену: — Люди, которые не были там, не знают, что это такое — смотреть в глаза смерти и видеть в них своё отражение. Для них второе мая — просто ещё один выходной, возможность надеть чёрное платье, встретиться с коллегами и почувствовать себя причастными к чему-то великому. Они не слышат криков. Не чувствуют запаха крови и дыма. Не помнят, как земля содрогалась от взрывов. Для них это история. Она перевела дыхание. — А для тех, кто выжил… этот день — лишнее напоминание. О том, кого потеряли, кого не уберегли. О том, как случайно остались живы, когда другие — нет. Мы помним. И нам не нужны для этого бокалы и фальшивые речи. Я взял её за руку, мягко сжал. — Невилл прислал приглашение. Хочешь, поедем в Хогвартс? — спросил я неуверенно. Она покачала головой. — Там будут толпы журналистов и родителей. Дети в этот день показывают «Битву за Хогвартс», изображают «героев», разыгрывают события. И, наверное, это правильно… Им по-своему надо прожить это, — она помолчала, и я увидел, как её взгляд снова уходит куда-то в сторону, сквозь стены. — Но я не хочу видеть, как самые тяжёлые дни нашей жизни превращают в аттракцион. Когда подростки с криками «Авада Кедавра» падают на пол, а родители в первом ряду умиляются и хлопают… Они не понимают. Не знают, как звучат настоящие непростительные. Как пахнет смерть. Гермиона сглотнула. Я молча ждал, не перебивая. — Я не виню их, — продолжила она тише. — Они хотят, чтобы их дети знали историю. Гордились теми, кто выжил. Помнили тех, кто пал. Но для меня это театр, который я не могу смотреть. Не смогу сидеть и аплодировать, когда кто-то играет Гарри или — упаси Мерлин — меня. Когда дети умирают, даже если это только игра… Я выдохнул — с облегчением, которого не скрывал. — Тогда… может, просто останемся дома? Она улыбнулась — той улыбкой, от которой у меня отмякало внутри. — Давай. Следующие дни прошли в тихом бытовом согласии. Мы работали, готовили ужины вместе, пили чай на кухне. Никто не говорил о приближающейся дате, но она все равно сгущала воздух, как невидимая туча. По ночам я просыпался в холодном поту — и каждый раз находил руку Гермионы на своей груди, её дыхание рядом. Наступило второе мая. Мы расположились на диване. Моя голова лежала на коленях Гермионы, а ее пальцы были в моих волосах. За окном начало смеркаться, свет уличных фонарей пробивался сквозь шторы, рисуя на стене золотистые полосы. Её пальцы — тёплые, чуть шершавые — скользили от висков к затылку, от затылка к шее, снова и снова. В этой тишине я чувствовал, как напряжение понемногу отпускает мышцы, как перестаёт ныть зажатая челюсть и возвращается способность дышать полной грудью. Я закрыл глаза и подумал, что несмотря на неделю кошмаров, сейчас не чувствую привычного утреннего ужаса. Нет того липкого холода под ложечкой, который преследовал меня каждый год в эти дни. Впервые в жизни я встретил эту дату не с содроганием, а в покое. Потому что она была рядом. Потому что я больше не был один. Однако эти тяжелые мысли, вероятно, отражались на моем лице, потому что Гермиона вдруг спросила: — Расскажи, о чем ты думаешь? Я закрыл глаза. Провалился. Сначала — тишина. Потом — крики. — Вспоминаю те дни… Как было страшно. Нас заперли в подземельях, и сначала это казалось безопасным. Но потом, когда Пожиратели прорвались, я думал, что скорее всего умру, — я сглотнул, прогоняя комок. — Меня словно парализовало. Я смотрел, как летят непростительные, как люди падают в крови. Видел, как умирает тот, кого я знал всю жизнь. И чувствовал только ужас и безысходность. А потом… когда Хагрид принес Поттера, понял, что это конец. Они думали, что победили, но я точно понимал: прежнего мира уже нет, и нет шанса на спасение. — Я помню тебя там, на ступенях… — прошептала она, по-прежнему гладя меня по голове. — Когда мама позвала меня… Я не мог не выйти. Она была всем для меня. Мне казалось, что я единственный, кто сможет ее защитить. Отец был слаб, Темный Лорд давно презирал его. Но мама… Я не хотел, но не мог не пойти, понимаешь? — я замолчал, чувствуя, как сжимается горло. — Если бы она умерла, я не простил бы себе. А если бы я умер — у нее не было и шанса. Поэтому я пошёл. Не за Лордом. За ней. Но я до сих пор чувствую себя трусом, — выдохнул я с горечью. — Потому что не сражался. Просто убежал. Спрятался за материнской юбкой. — Это не трусость, Драко. Это любовь, — сказала она мягко. — Ты был ребёнком. Смотрел на отца с восхищением, хотел равняться на него — и это нормально. Все дети хотят, чтобы их отец был героем. Только став родителями, мы понимаем, как легко влиять на собственных детей. И как трудно… вылепить из них хороших и сильных личностей, когда сам не справился со своей жизнью. Я молчал, крепче обнимая ее колени. — Никто из нас не должен был проходить через это. В том, что произошло тогда, нет твоей вины, — продолжила Гермиона. — И то, каким вырос Скорпиус, прямое тому доказательство. Ты прервал этот круг. Не повторил ошибок отца. Это и есть искупление, Драко. Не магический ритуал, не благотворительность. А твой собственный сын — честный, добрый, свободный от этой ненависти. — Я до сих пор не могу простить Люциуса, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Не за то, что он служил этому безносому ублюдку, а за то, что он сделал со мной. С тобой. Со всеми нами. Гермиона взяла моё лицо в ладони, заставила посмотреть на себя. — Отпусти это, — её глаза смотрели на меня серьезно и нежно одновременно. — Не ради него — ради себя. Он тоже заплатил свою цену. Не узнал, каким прекрасным мужчиной ты вырос. Не увидел своего внука. С него достаточно, и с тебя тоже. — Прости меня, — прошептал я. — За всё, что моя семья сделала. За всё, что сделал я. За то, что даже теперь ты вынуждена отвечать за меня. — Тише, — сказала она, и положила свою теплую ладонь на мою щеку. — Представить не могу, сколько всего ты пережила за те годы, — прохрипел я, целуя ее теплую кожу. — Сколько раз была на волосок от смерти… — Ну… я была не одна, — хмыкнула Гермиона. — И потом, за годы учёбы привыкла, что с нами тремя что-то всё время происходит. Просто в какой-то момент… детские приключения превратились в войну. И было уже поздно отступать… — Не скромничай. Поттер и Уизли не дотянули и до третьего курса если бы не ты. Хотя… как вспомню, что на втором году эти умники притворялись Крэбом и Гойлом и пытались «вывести меня на чистую воду», — я невольно засмеялся. — И как только они до этого додумались? Неожиданно пальцы Гермионы замерли в моих волосах. — Погоди… — я приподнял голову. — Мозгом «Золотого Трио» всегда была ты. Так это твоя идея?! Гермиона закатила глаза и невинно пожала плечами. — Я знал, что ты всегда была ко мне неравнодушна, Грейнджер, — сказал я, со счастливой улыбкой целуя ее колени. — О да, и нос тебе сломала тоже от большой любви, — засмеялась она. — Очевидно, иначе мы не были бы здесь. Я помолчал, потом осторожно сказал: — Извини, что испортил тебе праздничный день. — Праздничный? — переспросила она тихо. — Драко, в победе нет ничего праздничного. Война ломает всех вне зависимости от стороны баррикад. Просто по-разному. Она отвела взгляд и вздохнула. — Когда всё закончилось, мы думали, что теперь заживем спокойно. И какое-то время так и было. У нас появились дети, работа, обычные, мирные заботы. Казалось, плохое осталось в прошлом. Но то, что случилось тогда, всё равно нас нагнало. — Как? — спросил я, хотя уже догадывался. — До недавнего времени я не осознавала, что моя тяга к контролю — это отголоски тех лет в розыске. Бесконечных скитаний в лесу, когда надо было держать всё в голове: запасы еды, карты, планы, настроение Гарри. Если бы я потеряла контроль хоть на минуту, мы бы не выжили. А потом мир наступил, а привычка осталась. Я стала контролировать всё вокруг — детей, работу, даже Рона. Думала, что так правильно. А на самом деле просто боялась отпустить. Боялась, что без контроля всё рухнет. Она говорила спокойно, почти отстранённо, но я слышал эту едва заметную дрожь в голосе. — Гарри, — продолжила она, — не просто так пошёл в Аврорат сразу после школы. Он тогда сказал: «Я должен закончить дело». Но прошло двадцать лет, а «делу» нет конца. Он ловит тёмных магов, рискует жизнью, и порой мне кажется, что уже не может остановиться. Не помнит, как это — просто жить. Гермиона сглотнула и голос ее смягчился. — Рон долго страдал от кошмаров. Просыпался с криком, не узнавал меня, не узнавал детей. С годами это прошло — не полностью, но стало гораздо легче. Наверное, из-за этого ему было сложно ужиться на одном месте. Он всё время искал что-то, то новую работу, то новое увлечение. Думал, если двигаться, можно убежать от того, что внутри. Она замолчала, и я почувствовал, как её пальцы снова начали гладить мои волосы, успокаивая не меня, а себя. — Война не заканчивается в день победы, Драко, — сказала она тихо. — Она остаётся в нас. В том, как мы просыпаемся по ночам. В том, как мы не можем до конца доверять даже тем, кого любим. И праздновать здесь нечего. Можно только помнить, жить дальше и стараться, чтобы этот ужас не повторился. По-другому не получается. Она гладила меня по волосам — медленно, ласково, как ребёнка. И я не стыдился этого. Не стыдился слёз, которые всё-таки выкатились, упали на её колени, растворились в ткани брюк. Позже сквозь дрёму я почувствовал, как Гермиона укрывает меня пледом. Пусть она говорила, что нам нечего праздновать, но сегодня я чувствовал себя победителем. Потому что знал, что утром проснусь с женщиной, которая меня любит. Несмотря ни на что.