Глава 113

Мы с Драко жили вместе уже второй месяц, и я никак не могла привыкнуть к одному: с ним было легко. Не в смысле «просто». А легко — как дышать, когда наконец вышел из душного помещения на свежий воздух. С Драко не нужно было объяснять, почему я задержалась на работе. Не нужно оправдываться за то, что пришла уставшая и не хочу разговаривать. Не нужно извиняться за оставленные бумаги на обеденном столе. С Роном мы были друзьями с детства. Я знала все его привычки, любовь к шахматам и глупым шуткам. Но когда мы поженились, когда быт накрыл нас с головой, я поняла: дружба — это не только умение жить под одной крышей. Он не понимал, почему я не могу просто выключить голову после офиса. Почему читаю отчёты до завтрака. Почему в выходные мне нужна тишина, а не шумные посиделки в «Норе». Я думала, что проблема во мне. Что я слишком требовательная, слишком погружённая в работу, слишком… не такая, какой должна быть жена, о которой он мечтал. Он не говорил этого вслух — но я видела по его глазам, когда приносила папку с отчётами к ужину, по его молчанию, когда я пропускала родительское собрание. Он ждал, что я изменюсь. А я не умела. С Драко всё оказалось иначе. Я не знала, как объяснить это словами. Это чувствовалось в мелочах. В том, как он молча ставил передо мной кружку с чаем, когда видел, что я переработала и не могу выдавить и слова. В том, как не спрашивал «что случилось?», а просто обнимал, когда я приходила домой позже обычного. Как не обижался, когда я несколько раз засыпала, не дождавшись его из душа. «Почему с одним человеком так просто, а с другим — нет?» Я часто задавала себе этот вопрос, вглядываясь в нашу с Драко повседневность. И ответ, кажется, лежал на поверхности — в том, как по-разному мы умеем быть рядом. С ним я перестала думать о себе в категориях: глава комитета, героиня войны, образец для подражания. Я стала просто женщиной, которая иногда устаёт, иногда грустит, иногда хочет помолчать. И его это устраивало. Конечно, у нас был Миппи, который брал на себя часть домашних хлопот. Разумеется, и он, и Драко знали моё отношение к эксплуатации магических существ, но отказаться от помощи означало причинить смертельную обиду старому эльфу. Поэтому мы пришли к соглашению: часть работы делает он, а часть мы делим между собой. Раньше я часто ловила себя на мысли, что близость на войне и близость в мире — разные вещи. Там, в лесу, у нас была одна цель: выжить. Не было времени на раздражение из-за брошенных на пол носков или обиды из-за пропущенного ужина. Мы были спаяны страхом и надеждой. Но когда страх ушёл, на деле кроме него нас не очень много связывало. Сейчас казалось, что с Роном мы так и не научились жить в мире. С Драко — учусь. И, кажется, это получается само собой. Рон хотел, чтобы я стала мягче, уступчивее. Чтобы перестала «командовать». Чтобы чаще улыбалась и не приносила работу домой. Я правда пыталась. Но это было как носить платье на размер меньше — дышать можно, но тесно. С Драко я не пытаюсь ломать себя. И он не просил меня меняться. Не ждал, что я брошу карьеру или стану домашней. Он просто разогревал ужин, когда я задерживалась в Министерстве, и встречал меня запахом горячего супа и своим спокойствием.

***

Приближалась защита выпускных проектов. Событие, которое неожиданным образом сплело наши с Драко пути. В Министерстве навалилась квартальная отчётность. Проект по делопроизводству требовал финальных согласований, и Эмма каждое утро напоминала мне о встречах, которых становилось всё больше. Графики, цифры, бесконечные подписи — всё это превратило мои дни в однообразную беговую дорожку. Я выходила из кабинета, когда за окнами давно стемнело, и ловила себя на мысли, что успеваю только перекинуться парой фраз с Драко перед сном. У него с наступлением тепла тоже прибавилось нагрузки. Работы на Уилтширских полях были в финальной стадии: инженеры монтировали последние узлы новых ирригационных установок. Драко приходилось лично согласовывать каждый шаг с земельным комитетом, глава которого продолжал ставить препоны. Я слышала, как он по вечерам ругался с кем-то по телефону, сжимая трубку до скрипа. Но стоило мне войти в комнату, он сразу замолкал и улыбался: «Всё под контролем, Грейнджер. Не бери в голову». Несколько раз я возвращалась в квартиру, и Драко не было дома. В такие вечера Миппи составлял мне компанию, кажется, без слов понимал, когда мне было грустно. Он бесшумно появлялся с подносом чая и долго сидел на краешке кресла, поглядывая на меня, пока я не заговаривала первой. Оказалось, свободный эльф, имеющий собственный счёт в банке и фанатеющий от «МастерШефа» по ТВ, был невероятным рассказчиком. Его голос — тонкий, с лёгким потрескиванием, как у старого радио, — наполнял комнату уютом. Я слушала, и напряжение дня понемногу отпускало. Мне было особенно интересно, когда истории были о детстве Драко. Он рассказывал о Нарциссе, которая по ночам плакала в своей спальне, чтобы никто не видел. О Люциусе, который требовал от сына невозможного, а потом запирался в кабинете и пил в одиночестве. О том, как маленький Драко боялся летать на метле, но не говорил отцу, потому что не хотел его разочаровать. Эти истории были грустными, иногда болезненными, но в них чувствовалась жизнь. Настоящая, невыдуманная, с болью и любовью, переплетёнными так тесно, что их невозможно было разделить. — Миппи помнит, как родился хозяин Драко, — говорил эльф с умилением в голосе. — Миссис Малфой очень переживала за него. Миппи помнит, как маленький хозяин боялся темноты, но миссис не звала эльфов — сама сидела с ним, укачивала и пела старые колыбельные. Я слушала, закрыв глаза, и передо мной вставал холодный, неуютный Малфой-мэнор. Высокие потолки, сквозняки, портреты предков, которые осуждающе смотрели на каждого, кто не соответствовал их стандартам. И среди этого величия — маленький мальчик с серебряными волосами и испуганными глазами, который ждал, когда мать придёт успокоить его. — А однажды, — продолжал Миппи, — хозяин Люциус рассердился на мистера Драко за то, что тот принёс в дом раненого ворона. Сказал, что это недостойно чистокровного волшебника — нянчиться с дикой птицей. А миссис тайком отнесла ворона на чердак, выходила его и вместе с хозяином Драко отпустила в сад. Он потом неделю ходил счастливый, а мистер Люциус так и не узнал. Я невольно улыбнулась, представив маленького мальчика, который выпускает птицу на волю. Его лицо серьёзное, но внутри — ликование. — Нарцисса была другой, — сказала я. — Не такой, как её сестра. Миппи грустно кивнул. — Миссис всегда хотела, чтобы хозяин Драко вырос добрым. Но мистер Малфой… — эльф замолчал, подбирая слова. — Миппи видел, как миссис плакала по ночам. Она не могла перечить мужу, но старалась смягчать. Мисс Гермиона знает, что она сделала для хозяина Драко во время войны? — спросил эльф. — Она пришла к мистеру Поттеру в Запретный лес, когда все думали, что Тёмный Лорд победил. Спросила его — жив ли её сын. И солгала прямо в лицо Темному Лорду. Ради единственного, кто был ей по-настоящему дорог. Конечно, я знала. Но из уст Миппи это звучало иначе — не как подвиг, а как крик материнского сердца, которое готово на любую ложь, на любое унижение, лишь бы дитя осталось жить. — Хозяин Драко в юности сильно изменился, — сказал Миппи, глядя на меня. — Раньше он был… колючий. Злой. Но Миппи знал: это не настоящий хозяин Драко. Просто его заставили. А теперь он с мисс Гермионой — и Миппи видит, что хозяин счастлив. Такого счастливого Миппи не видел его никогда. Я провела пальцем по краю чашки, думая о том, сколько боли и любви переплелось в этой семье. Как легко сломать ребёнка, заставляя его быть тем, кем он не хочет. И как трудно — потом, через годы, собрать себя заново. Драко вернулся ближе к полуночи, уставший, в пропыленном плаще. Я услышала его шаги на лестнице — тяжёлые, с лёгким волочением ступни, которое всегда появлялось, когда он уставал. Когда он вошел в квартиру, я подошла и обняла его, не дав раздеться. — Что случилось? — спросил он, осторожно касаясь моей спины. — Ничего, — ответила я, уткнувшись носом в его плечо. — Просто очень соскучилась. Мы стояли в прихожей, обнявшись, и я чувствовала, как усталость отпускает его мышцы, как он постепенно тает в моих руках. — Ирригацию запустят на следующей неделе, — пробормотал он в мои волосы. — Тогда мне придется задержаться в Уилтшире на несколько дней. Будем тестировать дневной и ночной режимы. Я должен лично убедиться, что все работает, как надо. — Я понимаю, — сказала я, зная, как тяжело ему мотаться из графства в магловский центр Лондона. Как выматывают эти бесконечные согласования и проверки. — Я буду ждать тебя здесь.

***

День защиты проектов выдался на редкость солнечным — июньское утро встречало мягким светом, который пробивался сквозь высокие фальшокна конференц-зала, ложась на каменные полы золотистыми дорожками. Я ловила себя на мысли, что волнуюсь — не за себя, за них. За тех, кто год назад слушал мою речь, затаив дыхание, а сегодня должен был сделать первый самостоятельный шаг в большую магическую науку. Выпускники, которых я пригласила в Министерство, уже успели зарекомендовать себя толковыми сотрудниками. Но сегодня им предстояло большее — представить результаты своих проектов перед комиссией, ответить на вопросы скептиков и доказать, что их идеи работают. За каждым из них — месяцы работы, сотни ошибок и исправлений. Но сегодня они были готовы. Я лично занималась организацией. Разослала приглашения всем заинтересованным сторонам: кураторам из разных отделов, представителям профильных комитетов, нескольким журналистам — не из списка Эммы, а тем, кто писал о науке и образовании. Даже министру отправила официальное приглашение — больше для проформы, зная, что он вряд ли появится. Но его пресс-секретарь подтвердил присутствие, что уже было маленькой победой. Зал-амфитеатр был заполнен до отказа. В первых рядах расположились участники инициативы — четырнадцать групп выпускников, которых я курировала последние месяцы. Одни сидели с прямой спиной, другие перешёптывались, листали свои заметки. Некоторые нервно крутили палочки в пальцах, или, наоборот, выглядели сосредоточенно-спокойными. За ними — кураторы, руководители отделов, их коллеги. Невилл занял место в президиуме, рядом с экспертами, которые согласились войти в комиссию. С другого конца — наблюдатели из Министерства: представители разных департаментов, которые пришли присмотреться к потенциальным кадрам. Зал гудел. Разговоры, шорох пергаментов, стук каблуков по каменным ступеням — всё смешивалось в единый напряжённый шум. Презентации начались ровно в десять. Первые группы выходили неуверенно — голоса дрожали, руки тряслись, указки прыгали по схемам. Но постепенно, после третьего-четвёртого выступления, атмосфера изменилась. Выпускники поймали ритм. Они уже не те, что слушали меня год назад — взволнованные, с горящими глазами, но без чёткого плана. Сейчас они были увереннее. Смотрели в зал спокойно, отвечали на вопросы чётко, не уклонялись от сложных тем. Оппоненты не щадили. Представители Отдела магического правопорядка вцепились в один из проектов, касающийся мониторинга магического фона, и задавали вопросы с пристрастием. Но выпускники не спасовали. Даже скептики из Отдела транспорта, вечно всем недовольные, под конец пожали плечами и признали доводы убедительными. К концу выступления четырнадцатой группы многие в зале мечтали только об одном — перейти наконец к фуршету. Усталость давила на плечи, глаза слипались, кто-то перешёптывался уже не по делу. Но комиссия держалась. И выпускники — тоже. Я смотрела на них и чувствовала профессиональную гордость. Ту, которая возникает, когда видишь, как твои ученики — а я позволяла себе считать их своими — перерастают тебя. Их идеи, их работа, их умение держать удар — всё это оправдало мои ожидания. Когда последний докладчик покинул сцену, Невилл попросил комиссию удалиться на совещание. Его голос прозвучал ровно, но я заметила, как он бросил короткий взгляд в мою сторону, чуть кивнул. «Всё хорошо, — сказал этот кивок. — Ты можешь выдохнуть». Зал зашумел, но быстро стих — все ждали решения. Выпускники переглядывались, кто-то сжимал кулаки, кто-то замер в напряжении. Вернулись члены комиссии через десять минут, которые нам показались вечностью. Я поймала себя на том, что задержала дыхание — и с трудом заставила себя выдохнуть. — Единогласно, — сказал Невилл, не скрывая улыбки. — Все проекты приняты в соответствующие комитеты. Все участники официально зачислены в качестве стажеров Министерства. Зал взорвался аплодисментами. Выпускники обнимались, кто-то плакал, кто-то смеялся. Я стояла в стороне, сжимая папку с документами, и улыбалась. Моя работа была закончена. Я дала им возможность испытать себя без страха, что первую же ошибку разнесут в пух и прах. Без необходимости оглядываться на начальников и бюрократов. Дальше они справятся сами. Эмма подошла ко мне, протягивая платок. — У вас чернила размазались, босс, — сказала она, имея в виду вовсе не чернила. Я взяла платок, вытерла глаза — осторожно, чтобы не размазать тушь ещё сильнее, — и коротко кашлянула, прогоняя комок в горле. — Фуршет ещё не начался? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Через пятнадцать минут, — ответила Эмма. Я кивнула и направилась к выходу, чувствуя, как внутри поднимается что-то лёгкое и забытое. Облегчение. Гордость. И тихая радость за тех, кто только начинал свой путь. В дверях столкнулась с Невиллом. — Гермиона, — сказал он, приобнимая меня. — Твоя инициатива оказалась гениальной. Весь Хогвартс благодарен тебе за эту возможность. Тебе и Драко, конечно. — Спасибо, Невилл, — ответила я, чувствуя, как его спокойствие передаётся мне. — Без твоей поддержки и участия, думаю, ничего бы не вышло. Он покачал головой, но спорить не стал. В его глазах я увидела то же удовлетворение от отлично сделанной работы, что чувствовала сама. — Драко не приехал? — спросил он, оглядываясь по сторонам, будто надеялся увидеть знакомую серебряную макушку в толпе. — Он в Уилтшире уже три дня, — сказала я, не вдаваясь в подробности. — Работает с маглами и не может отлучиться. — С маглами? — удивился Невилл. — Все-таки Малфой не перестает меня удивлять. Обещай, что когда у вас будет время, вы оба обязательно навестите нас с Ханной. Малыш Невилл-младший будет счастлив познакомиться с вами. — Обязательно приедем, — пообещала я. — Передавай привет Ханне и поцелуй сына за меня. Не сдерживая улыбки, я снова обняла Невилла, окончательно успокаиваясь.

***

Фуршет удался на славу. Зал, ещё час назад напряжённо замерший в ожидании решений комиссии, сейчас гудел, как растревоженный улей. Счастливые выпускники — теперь уже официально принятые в комитеты стажёры — обнимались с родителями, жали руки кураторам, обменивались контактами с будущими коллегами. Чиновники из разных департаментов, ещё недавно строгие скептики, расслабленно обсуждали перспективные исследования. Я слышала обрывки фраз: «…эту девочку из четвёртой группы я забираю себе, даже спорить не пытайтесь», «…если их метод очистки сработает в полевых условиях, мы сэкономим бюджет на зелья», «…надо срочно выбить финансирование, пока их не перехватил кто-то другой». Я стояла у стены, сжимая в руке бокал с шампанским, и чувствовала, как улыбка постепенно застывает на губах. Всё было правильно. Всё получилось. Я должна была радоваться. Но внутри, под слоем удовлетворения и гордости, назревала усталость. Не физическая — хотя ныла спина после долгого сидения на жесткой скамье, а ноги гудели от каблуков, — а какая-то внутренняя, странная. Будто я скинула огромный груз, но мышцы всё ещё помнят тяжесть и не могут распрямиться до конца. Я смотрела на счастливые глаза, на бокалы, поднимаемые в тостах, и чувствовала себя странно одинокой в этом море лиц. Не потому, что рядом не было друзей — Невилл то и дело подходил, хлопал по плечу, Эмма маячила где-то у выхода, — а потому, что в этой мешанине голосов, имён, обещаний я теряла себя. Словно растворялась в чужом празднике. Я поднесла бокал к губам — шампанское показалось кислым и теплым. Потом взяла с подноса канапе — маленький бутерброд с лососем и зеленью. Откусила. И с трудом проглотила, чувствуя, как сухой, безвкусный хлеб прилипает к нёбу, а рыба кажется резиновой. «Что со мной?» — подумала я, с отвращением дожевывая и ища глазами салфетку. Еда была нормальной. Обычной фуршетной, которую я сотни раз ела на подобных мероприятиях. Но сегодня всё было не так. Смесь запахов бушевала в носу, как невидимая волна: сладковатый парфюм, горячие блюда, цветы в вазах, чей-то табачный дым. Голова закружилась, и я на секунду прикрыла глаза, пытаясь поймать равновесие. Пальцы вцепились в край стола. — Босс, вам плохо? — голос Эммы прозвучал где-то рядом. — Всё нормально, — ответила я, открывая глаза. — Просто душно. Она посмотрела на меня с сомнением, но ничего не сказала. Я выпрямилась, одёрнула мантию и заставила себя улыбнуться ещё паре подошедших поздравить чиновников. Кто-то хвалил организацию, кто-то — проекты, кто-то — мой талант руководителя. Я кивала, отвечала, благодарила. И думала только об одном: как выйду отсюда и отправлюсь домой. Как сниму эту мантию, которая вдруг стала тяжёлой и тесной. А потом, перед сном, найду под подушкой старую футболку Драко, слегка вылинявшую и с почти стёршейся надписью. Я выпросила ее у Миппи, потому что в ней было легче засыпать в одиночестве. А завтра утром я сяду в свой старый Фольксваген-Гольф и поеду в Уилтшир. У Драко день рождения, и я хотела быть с ним. Мы не планировали пышных торжеств. Я обещала испечь свой фирменный яблочный пирог, а Миппи — приготовить праздничный ужин. Но до завтрашнего утра ещё целая ночь. Ночь, которую мне предстояло пережить в пустой квартире, где пахнет его одеколоном, но его самого нет рядом. Я знала, что не усну до полуночи — буду ворочаться, прислушиваться к шагам на лестнице, проверять телефон. Но это было частью ожидания, томительного, сладкого. Потому что я знала: каждый час приближал меня к нему.