Хмельные ночи. | Обанай.
14 августа 2025, 15:28 Шаг за шагом, в благодушном расположении духа, ты неспешно скользила по давно знакомым коридорам поместья, выискивая взглядом своего достопочтенного наставника — господина Игуро. Впрочем, и господин Шинадзугавa был бы желанной встречей, ведь он нередко появлялся как в пределах поместья, так и на твоих утренних упражнениях.
Тебе надлежало донести радостную весть: сегодняшняя тренировка увенчалась полным успехом. Три тысячи безупречных взмахов мечом и двадцать километров лёгкой, но выверенной бега — и всё это в день, когда испытания оказались на редкость кратки, ограничившись лишь двумя пунктами, что испокон стали для тебя привычными и лёгкими.
Годы, проведённые под кровом поместья Столпа Змеи, закалили не только тело, но и дух; тяготы, некогда казавшиеся непосильными, ныне обращались в привычную рутину. За это время ты познала своего наставника с иной стороны — глубже и тоньше, чем позволял строгий уклад ученичества. И в сердце, помимо почтения, тихо зародилось чувство, не вполне соответствующее рамкам, что диктует связь учителя и ученика.
Такое чувство, пожалуй, и зовут любовью. При одном лишь взгляде на гетерохромные глаза в груди вспархивают невидимые бабочки, их трепет отдаётся в каждом нерве; тихий, немного хрипловатый голос ласкает слух, вызывая едва заметное головокружение, а на щеках мгновенно расцветает румянец. Глубоко вдохнув, ты позволяешь теплу разлиться по телу, отогревая его после утреннего мороза.
С открытых сёдзи доносились сухие удары деревянных мечей и тяжёлое, прерывистое дыхание недавно прибывших новобранцев. По решению старших, молодые истребители отныне обязаны проходить тренировки у каждого из Столпов, чтобы перенять разные приёмы в борьбе с демонами.
Заглянув на энгаву, ты замечаешь широкую спину в белом хаори, на котором чёрными мазками выведено иероглифическое слово «убийца». Оно красовалось на форме каждого охотника, но от этого человека исходила особая, знакомая тебе злобная аура. Он опирался на эфес катаны и из-под нахмуренных бровей наблюдал за нескладными движениями молодняка.
— Господин Шинадзугавa, доброго дня, — произносишь ты, легко скользя по отполированным лакированным доскам и останавливаясь рядом с ним. Нарушать этикет в таком виде — поступок смелый, но, похоже, мужчину это мало заботило. Он хмыкнул, выждав короткую паузу, будто остужая собственный пыл.
— Где же он добрый? — бросил он с лёгкой насмешкой.
— Если ищешь Обаная, то его в поместье нет. Он вместе с Канроджи отправился в город. — Его взгляд стал тяжелее.
— А меня оставил присматривать за своими подопечными.
Ты нахмурилась, незаметно сжав пальцы в кулаки, чтобы унять дрожь, пробежавшую по телу. Хорошо, что хаори скрывает напряжение мышц под формой. Все чувства, столь дороги девичьей душе, ты хранила глубоко, под семью замками, скованными из-за той самой розоволосой женщины — Столпа Любви, Канроджи Мицури.
Она была твоей ровесницей, но длинные розовые косы с нежным переходом в салатовый оттенок всегда выделяли её среди других девушек, в обществе которых она находилась. Милейший нрав, добросердечие, открытая душа и всё это в обрамлении красоты, как лицевой, так и телесной. Она напоминала пион в пору первого цветения, свежий и чарующий. Большинство охотников невольно устремляли взоры именно на неё, и это внимание, как излишний свет, ослепляло и пугало тебя. Но куда сильнее пугало другое: внимание Игуро. Даже слепой заметил бы, как этот замкнутый юноша, всегда сторонившийся женского общества, невольно задерживает взгляд на её улыбке
Ты опустила голову, сложив ладони замком, и краем глаза уловила вопросительный взгляд фиалковых глаз. В мыслях ты словно даёшь себе пощёчину, чтобы прийти в себя. Что ты себе позволяешь? Шансов изначально не было — так к чему ещё и выдавать свои чувства перед тем, кто выше тебя по рангу?
— Прошу прощения… Я лишь хотела доложить, что завершила тренировку, — произносишь ты, прикусывая губу. Охотник едва заметно кивает, уголки его губ чуть поднимаются. Он делает жест рукой, приглашая тебя подойти ближе.
Не раздумывая, ты спускаешься по ступеням, ощущая, как прохладная, влажная от росы трава обволакивает ступни. Ещё шаг — и вы уже на таком расстоянии, что он мог бы легко коснуться тебя рукой. Ты смотришь на Шинадзугаву: на изрезанное старыми шрамами лицо, в котором, несмотря на суровый вид, в нем читается внимательность. В чём-то вы были похожи — твои серебристые волосы рифмовались с его холодной внешностью, только глаза, голубые, резко отличались от его насыщенных фиолетовых, в которых сейчас мерцало беспокойство.
— Ты не ранена? — его взгляд окинул тебя с ног до головы, словно выискивая причину твоей подавленности.
— Всё в порядке, — мягко отвечаешь ты, даря ему улыбку. В этот момент он напоминал старшего брата, что волнуется о непослушной младшей сестре. Увы, родной брат никогда не проявлял к тебе подобной заботы — напротив, продал тебя в организацию охотников. Несколько лет ты жила под кровом госпожи Аманэ, и она, подобно матери, согревала тебя своим вниманием, пока однажды ты не покинула одно гнездо, чтобы перейти в другое.
Шинадзугава поднимает руку, легко гладит тебя по голове, переплетая пальцы в твоих волосах. В его выдохе чувствовалось молчаливое недоверие, а твои губы непроизвольно изогнулись в ещё более тёплой улыбке.
— Раз уж ты выполнила все упражнения, на сегодня ты свободна. Я освобождаю тебя и от вечерней тренировки. Отдыхай. — произнёс он негромко.
Ты удивлённо выдохнула, но возражать не стала — отдых действительно был тебе необходим, и он это прекрасно видел. Склонясь в благодарном поклоне, ты поспешила удалиться в свои покои, чтобы привести в порядок не только внешний вид, но и мысли.
Похоже, утро принесёт вам разговор, от которого не уйти.
***
После горячего офуро, сидя у низкого столика, ты всматривалась в своё отражение в полированном зеркале. В руках — тонкий гребень, скользящий по влажным серебристым прядям, распутывая их с тихим шелестом. Рядом, аккуратно сложенная тобой собственноручно, покоилась тёмно-синяя юката с вышитым узором белых лилий. Эта юката была даром господином Кагаи на твоё совершеннолетие, и ты хранила её с особым трепетом. Случая надеть её всё никак не представлялось: в город ты выбиралась часто, но обычно — по поручениям или заданиям, в спешке, не успев переодеться и привести себя в порядок. Тогда на тебе всегда была привычная форма истребителя. Сегодня же, пусть и без сопровождения, пусть и не с тем человеком, с кем хотелось бы, ты решила позволить себе небольшую вольность. Прогуляться по оживлённым улочкам, вдохнуть аромат ночного города, заглянуть в любимую идзакаю «Лотос» — чтобы отведать горячих блюд, запить их терпким сакэ и ненадолго забыть о тревогах, что неотступно следуют за тобой.***
Сумерки мягко опустились на город, укутывая его в тихую, неторопливую жизнь. Ты прижимаешь к себе длинные рукава юкаты, ощущая, как в воздухе скользит прохладное дыхание ночи. Один за другим загорались фонари из тонкой жёлтой бумаги, и их тёплый свет дрожал в лёгком ветре, словно дыхание множества крошечных светляков. Мимо тянулись лавки. За стеклом одной, аккуратно свёрнутые, переливались шёлковые рулоны тканей — от густого алого до небесно-голубого, цвета весенней сакуры. В другой, на низких полках, теснились фарфоровые чашки с тонкими синими узорами — они так и притягивали взгляд, хотя обычно ты не задерживалась на подобных вещах, спеша по делам или к месту задания. Из лавки сладостей тянуло ароматом свежих доряки и тягучей карамели, а у дверей рыбной лавки, напротив, вился в воздухе резковатый, солёный запах моря — тот самый, что ты всегда старалась обойти стороной. Проходя мимо книжной лавки, ты замедлила шаг. В окне стоял деревянный стеллаж, а в тёплом свете лампы свежие тиснёные буквы на обложках романов серебрились, будто утренний иней. Чуть дальше, за углом, доносился лёгкий перезвон бубенчиков на двери чайной, сливающийся с гулом вечерней улицы. Чем ближе была идзакая, тем оживлённее становился квартал. За приоткрытыми ставнями маленьких закусочных слышался смех, звон фарфора и приглушённые голоса. В воздухе переплетались запахи жареного угря, наваристого мисо и обжигающего ноздри сакэ, невольно ускоряя твой шаг. И вот впереди показалась вывеска идзакаи — новая, но уютная, с нарисованным веером и алыми иероглифами, яркими в свете фонарей. Перед входом тихо колыхались короткие синие норэны, а изнутри лился мягкий золотистый свет, обещая тепло, после долгой прогулки по вечернему городу.***
Ты останавливаешься у привычного места — небольшого столика в углу, прямо у прилавка. Пространства здесь немного, да и сам стол упирается в стойку, из-за чего сюда редко кто садится. Именно эта уединённость всегда поднимала тебе настроение. В забегаловке было не людно: несколько мужчин за дальними столами оживлённо переговаривались, явно обсуждая одну и ту же тему. Их приглушённый смех и ритмичные голоса сливались с тихим звоном посуды и шорохом движений за стойкой. Ты опустилась на стул, раздумывая, не попробовать ли что-то новое из сладких блюд. И в этот момент раздался радостный, чуть взволнованный голос. — Суйрен! Моя милая девочка! Как же давно я тебя не видела. Ты так давно не заходила ко мне… Я уже успела соскучиться. — Из-за стойки появилась хозяйка этого заведения — невысокая женщина в тёмной, чуть выцветшей от времени юкате с узором алых слив. Волосы её были убраны в аккуратный пучок, из которого выбивалось несколько черных прядей. Она вытерла руки о льняное полотенце и, не скрывая улыбки, обошла прилавок. — Ты ведь с весны не заглядывала, — продолжила она, бережно коснувшись твоей руки, словно проверяя, не стала ли ты тоньше, не осунулась ли. — Совсем работа заела, да? Всё бегаешь где-то, а до нас – ни ногой. — В её голосе забота была такой искренней, что у тебя на душе стало теплее. — И вам доброго вечера госпожа. Очень соскучилась по вашим творениям, вот и заглянула. — Прибереги эти красноречивые речи для кого-то из господ. Какая ты на этот красивая пришла, — сказала она с озорным блеском в глазах, — садись удобно. Сейчас я приготовлю тебе что-то особенное… не спорь, сегодня угощение за мой счёт. Она ловко развернулась и скрылась за стойкой, а ты уловила, как в воздухе потянуло ароматом сладкого анко и чуть терпкого зелёного чая.***
Допивая третью бутылку сакэ, ты опираешься локтями о стол, вложив голову в ладони, чтобы та не кивнула в сторону. Сладкие закуски не помогли — алкоголь уже заметно одурманил тело: щёки налились розовым, помада персикового оттенка слегка размазалась, на потрёпанном лице блестели тонкие дорожки от слёз. За окнами давно перевалило за полночь. Посетителей в идзакае осталось всего несколько, а редкие прохожие лишь мельком заглядывали в приоткрытую дверь, унося с собой запах тёплого сакэ. Ты же всё ещё сидела с госпожой Ягё, ведя душевные разговоры. Она не пила — на рабочем месте это было строго запрещено, — и только то поглядывала на тебя с тихой тоской, то раздражённо цокала языком, то мягко проводила ладонью по твоей спине. Выслушав твоё сбивчивое признание, хозяйка замерла, словно подбирая слова. — Тот, кто любит, ждать не устанет, — первой заговорила ты, с трудом фокусируя взгляд. — Тот, кто любит, ждать не заставляет, — сухо парировала Ягё. Её губы дрогнули, но она не стала продолжать. Лишь тяжело выдохнула, развернулась и ушла в кухонное помещение, оставив тебя одну. Ты откинула голову на стол, прикрыла глаза на несколько секунд. Слова женщины вызвали странное смятение, омрачив образ, что в последние дни неизменно жил в твоём воображении. Или это сакэ, играя с твоим сознанием, так отчётливо вырисовало перед внутренним взором фигуру разгневанного Обаная, приближающегося к тебе. — Так вот где ты шастаешь, мелкая пьяница. Ты хоть знаешь, сколько времени я потратил на твои поиски?! — раздался до боли знакомый голос. Ты медленно подняла взгляд. Глаза затуманены, веки наполовину опущены, и слёзы снова, как по старой дороге, скатываются вниз. Ты протянула руку — и коснулась ближайшего пучка тёмных волос, ощущая под пальцами их мягкую упругость, пока солёные капли всё чаще находили свой прежний маршрут по щекам. Он удивлённо моргнул, Обанай, заметив движение за приоткрытыми дверями, мгновенно напрягся. Он не желал, чтобы кто-либо стал свидетелем того, как он будет отчитывать тебя за беспечность. Не теряя времени, он резко обхватил твои талию, подняв на руки, и быстрыми, решительными шагами покинул идзакаю. За столом остались лишь несколько пустых бутылок сакэ и тёмное, мокрое от слёз пятно. От него исходил едва уловимый аромат старых пергаментов и бумаги, вперемешку с горечью кофе. Впервые ему довелось видеть, как ты плачешь, и ярость, что жгла его сердце, угасла, едва до слуха донёсся твой глухой всхлип. Он перепрыгнул через забор, взобрался на крышу и, скользя по черепице, направился к южным кварталам, держа путь к своему поместью, украдкой поглядывая на твое покрасневшие лицо. Руки его крепче сжались на твоём теле, когда ты вдруг обвила его шею, прижимаясь лицом к изгибу. Ему не была тяжела твоя близость — напротив, она согревала, как всегда. Будь ты ему чужда, он бы не прочёсывал всю округу, услышав о твоём исчезновении. Но таких признаний он никогда не произносил вслух. — Я тобой поражаюсь, — тихо вымолвил он, чувствуя, как ты всем телом прижимаешься к нему, будто желая раствориться в его объятиях. — Обанай... — позвала ты его без обычных формальностей. — Чего тебе? — — Я тебя люблю, — едва слышно выдохнула ты в его шею. Он замер у ворот поместья, обдумывая сказанное. — Правда? — спросил он с привычной насмешкой, хотя в глубине души вместо колкости теплилось нечто иное — схожее на трепет. — Да... — губы твои едва шевельнулись. Он помолчал, обуздывая мысли. — Ого, какие нежности... Это говоришь ты сама, или сакэ внутри тебя? — Сделав глубокий вдох, он перелез через забор, избегая встречи с ожидавшим его Шинадзугаву, и направился в северное крыло, где находились твои покои. Ночь была тиха; звёзды, россыпью высыпав на чистое небо, мягко серебрили энгаву. — Какой вы злой... — пробормотала ты. Обанай лишь хмыкнул, ускоряя шаг. Незаметно для тебя тепло его рук сменилось прохладой футонного одеяла — то ли ты уже погрузилась в полудрёму, то ли он был слишком тихим, чтобы ты услышала момент расставания. Ты хмуришься, уловив рядом с собой мягкое шуршание ткани. Пальцы почти машинально цепляются за полы его хаори, притягивая охотника ближе. — Куда ты? — лениво приоткрыв один глаз, ты встречаешься с пристальным, внимательным взглядом гетерохромных зрачков, словно пронизывающих тебя до самой души. — Как куда? К себе. — он нарочито устало выдыхает, будто испытывая твою реакцию. Ты почти жалобно тянешь его за ткань. — Не уходи… — в твоём голосе звучит тихий, едва сдерживаемый плач. — Останься. Ляг рядом… пожалуйста. Игуро застывает, пристально всматриваясь в твоё лицо, где наивная просьба и детская привязанность переплетаются в опасное для его решимости сочетание. Он пытается удержать холодную сдержанность, но здравый смысл медленно отступает перед теплом, которое исходит от тебя. Он глубоко вдыхает, позволяя лёгким наполниться тонким, почти невесомым цветочным ароматом твоего тела — тем, что он так старательно гнал прочь от мыслей по дороге в поместье. Он выпрямляется, и ты уже почти уверена, что услышала молчаливый отказ… но краем глаза замечаешь, как полосатое хаори тихо сползает на татами. Шуршание матраца звучит чуть грубо, но в следующее мгновение рядом с тобой снова обретает плоть и тепло тот, чьё присутствие сердце узнаёт безошибочно. Ты поворачиваешься лицом к юноше, прижимаясь ближе, и ощущаешь робкое движение — знакомые руки медленно обхватывают твою талию, притягивая к себе, словно боясь, что ты растворишься, если он отпустит. За окном тихо шелестят бамбуковые стебли, а в темноте комнаты остаётся лишь дыхание — твоё и его, вплетающиеся в единый ритм.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!