Фиктивный брак. | Санеми.

      Разве может сердце возлюбить того, кого ему не позволено было выбрать? Или же истинная любовь всегда находит лазейку — подобно юному ростку, что пробивает холодный камень и тянется к свету?       Санеми — двадцать один. Мужчина, уже опалённый суровой жизнью. Его взор — отточенный, жёсткий, в нём таится память о том, что человеческому воображению лучше не знать. А тебе — семнадцать. Ты лишь вступаешь в порог юности: дыхание твое свежо, дни полны новых ароматов. Ты — слишком юна, слишком прозрачна, и рядом с ним ощущаешь себя тенью, хрупким отражением в зыбкой воде.       И всё же, отчего же, взирая на него, ты не ощущаешь страха? В его молчании — тяжесть, равная камню, но и величие, подобное горе. Его руки, закалённые для боя и крови, несут в себе не только разрушение, но и силу защитить. Он не стремился к тебе. Ты не взывала к нему. Но вот вы стоите перед алтарём судьбы — двое, словно деревья, укоренённые рядом: ваши корни ещё чужды друг другу, но почва — едина.       И думается тебе: быть может, воля человека — всего лишь призрачная дымка? Мы рождены течь по руслу, начертанному чужою рукой, и потому ваш союз — не оковы, но поток, несущий туда, где должно вам быть.       Иногда ты ловишь его взгляд и видишь в нём не супруга, а странника, измученного долгим путём. И тогда в сердце прорастает вопрос: сумеешь ли ты стать для него тихим пристанищем, отдыхом его души? Или навеки останешься лишь тяжёлым напоминанием о том, что ему было навязано?       Но разве имеет значение — по своей воле или чужой? Ведь ночь и день не спрашивают, когда сменить друг друга. Они повинуются закону неба, вечному и непреложному. Так, быть может, и тебе надлежит отринуть сопротивление — и позволить судьбе расправить твои крылья, пусть даже они так хрупки, что дрожат от первого ветра.

***

             Которую уж неделю подряд в сердце твоём не утихает поток смутных дум? С каких пор вместо страха в тебе поселились тихие раздумья? Четыре месяца минуло с той поры, как ты вошла в этот дом, и всё ещё остаёшься нетронута.       Твой первый, главный страх — быть отданной в руки чужого мужчины, чьё лицо едва знакомо, — рассеялся, как туман на рассвете. Всё изменилось в тот вечер, когда в брачное ложе пришёл Санеми, а пришёл лишь переночевать, не коснувшись тебя даже краем руки.       И с той поры твои страхи стали уступать место иным, странным мыслям: не скрывается ли за его молчанием твоя вина? Неужто с тобой что-то не так, раз твой муж не пожелал разделить с тобой ночь?       Долго же этот вопрос томил твоё сердце. В те редкие ночи, когда господин являлся к брачному ложу, чтобы лишь занять соседнюю половину просторного футона, над вами мерцала луна. Она разливала свой свет по всей комнате, щедро рассыпая вокруг себя звёзды, — и с детства твой взгляд невольно тянулся к ним. Но среди их множества луна никогда не терялась — всегда оставалась единственной и главной.       Когда дыхание мужа стало ровнее и в его тело окончательно расслабилась, уступившая сну, ты позволила себе перевести взгляд на его лицо. Оно было словно карта, испещрённая шрамами, что пересекались в неожиданных местах, образуя замысловатые линии. Ты вглядывалась в него, не зная, что рождается в душе: страх, жалость или тихое восхищение.       Слуги говорили о нём без особой почтительности, но и не с презрением. Одни шептали о его суровости, другие — о вспыльчивом нраве. Он казался острым и жгучим, как новый сорт перца, что недавно был посажен тобою на заднем дворе. И всё же за этой жгучестью таилось нечто, что ты пока не могла постичь. С тобой мужчина разговаривал спокойно, в редкие моменты он был краток, и мил.       Ты проводишь взгляд по взъерошенным волосам — очевидно, он недавно был в офудо, прежде чем войти в ваши покои. Он слегка шевелится, придвигается ближе, и ты улавливаешь едва заметный аромат мелиссы, исходящий от него. Невольно прикрываешь глаза и позволяешь себе насладиться мимолётным мгновением. Бессонные ночи всё ещё терзали твой разум после переезда из отчего гнезда. Здесь у тебя почти не было друзей, и поговорить было не с кем, как и поведать о своих переживаниях. Казалось, что вот он — муж, рядом, и можно завести разговор о чём угодно. Но всё вокруг — место, люди, слуги, даже сама атмосфера — казалось чужим. Ты ещё не осознавала, что боишься не столько его, сколько самой тьмы, что окружала тебя.       Ты цепляешь взглядом его ровный нос, слегка припухлые губы и чёткую линию челюсти, так отчётливо видимую в лунном свете. Этот мужчина был красив, с суровой внешностью и едва заметной щетиной. И всё же ты находила его привлекательным. Воспоминания о прошлых днях всплывали сами собой. Юноши, что посещали магазин отца, — все были мягкими, смазливыми, далекими от физического труда, схожими на непроросшие цветки. Он же — совершенно противоположный, иной, настоящий, воплощение силы и строгости.       Твои глаза скользнули вниз, к крепкой шее. На левой стороне, ближе к тебе, плоть пересекал шрам. Его кожа выглядела плотной, упругой, и едва заметно манила прикоснуться хотя бы кончиком пальца. Эта мысль казалась абсурдной, ты понимала это где-то глубоко в голове. Но порыв желания провести пальцем по шраму возник так внезапно и настойчиво, что с ним было невозможно спорить.       Ты едва заметно шевелишь рукой, освобождая кисть из-под тяжёлого покрывала. Тонкий палец медленно тянется к мужчине. Осторожное прикосновение к огрубевшей коже у виска — и он чуть дёргает носом, но глаз не открывает. Сердце твоё замирает, но рука движется дальше, смелей, позволяя себе задержаться на его лице чуть дольше, чем надо было.       От него исходило тепло — живое, плотное, совершенно противоположное твоей прохладной нерешительности. Когда ты уже привыкла к этой близости, ресницы его дрогнули, а фиалковые глаза распахнулись и остановились на тебе, наблюдая за каждым твоим движением.       Ты замираешь, словно поймана на воровстве. Сердце стучит так громко, что, кажется, он непременно слышит его сквозь тишину комнаты. Твой палец всё ещё покоится на его коже, и только теперь ты осознаёшь дерзость своего поступкаю.       Его глаза смотрят прямо в твои — а взгляд отвести трудно. Его молчание обволакивает сильнее любых слов, и ты не знаешь, осудит ли он тебя за смелость или примет её.       Ты торопливо отдёргиваешь руку, но движение выходит неловким, слишком резким. Щёки мгновенно заливает жар, и ты прячешь глаза, словно ребёнок, застигнутый за шалостью. В груди рождается странное чувство, то ли страх, то ли сладкое смущение.       — Ты замёрзла, — шепчет Санеми, разбивая тишину своим хрипловатым голосом. Не то вопрос, не то утверждение.       Он приподнимается на локоть и выходит из-под одеяла. Твой взгляд сам собой скользит по его телу: распахнутая на груди рубаха обнажает косые мышцы груди и живота. Ты чувствуешь, как кровь приливает к лицу, и поспешно отворачиваешься, будто сама виновата в том, что увидела. В памяти всплывает мысль о том что, твой муж занимается тяжёлыми делами, о которых тебе ничего не ведомо.       Ты запоздало понимаешь, что слишком долго молчала. Мужчина встаёт с постели и хмурится, всматриваясь в распахнутые ставни окна. Его силуэт в лунном свете кажется ещё более строгим, будто бы не проснулся пару минут назад.       — Всё в порядке, — неловко произносишь ты, приподнимаясь следом, но лишь наполовину выходя из постели. — У меня всегда тело холодное... Спасибо, что спросили.       Ты опускаешь взгляд перед собой, теребя в руках край простыни, пока Санеми неторопливо захлопывает раскрытые ставни. Лунный свет меркнет, и комната погружается в мягкий полумрак.       — Фрея, — произносит он, и ты замираешь, словно дыхание прервалось в груди. Никогда раньше он не звал тебя так — прямо, по имени.       — Ты вправе говорить со мной без излишней почтительности, — его голос звучит громко в темноте. — На ты. Пусть наш союз был заключён не по нашей воле, но отныне мы обречены делить один дом и одну жизнь. Ты — моя жена, и вместе с тем госпожа Шинадзугава.       Он оборачивается к тебе, взгляд его серьёзен, но в нём нет ни холодности, ни насмешки.       — Потому впредь, если что-то тревожит тебя, если тебе неуютно или тяжело, — говори мне об этом. В случае моего отсутствия обращайся к экономке, она поможет во всём. Не таи ни страха, ни сомнения.       Ты сидишь неподвижно, все так же сжимая простыню в руках, и сердце стучит где-то в горле. Быть названной женой — звучало слишком весомо, непривычно.       Ты украдкой поднимаешь глаза. Его прямая фигура вырисовывается в полумраке  — и всё же в этих словах, таких сдержанных и строгих, было больше заботы, чем в любой ласке, к которой ты привыкла в родительском доме.       — Благодарю... — голос твой дрожит, и ты сама едва различаешь его. — Я постараюсь... оправдать ваше доверие.       Тебе кажется, что сказала что-то глупое, слишком официальное, но иначе слова не идут. Ты всё ещё ощущаешь себя чужой в этом доме, чужой в его жизни. И в то же время в груди зарождается странное тепло, робкая искра. будто тебе помогли полность выдохнуть.       Санеми хмурится, отводя взгляд, твоя благодарность кажется ему лишней, но он умолять об этом. Он лишь коротко кивает и возвращается к футону.       Ты забираешься обратно под одеяло, укладываясь на спину и натягивая его до самого подбородка, но глаза всё равно не смыкаются. Только теперь приходит осознание, согреться не получается, даже под тяжёлым и тёплым покрывалом.       Санеми устраивается рядом, на другой стороне футона, но ближе, чем обычно — так, что между вами остаётся лишь расстояние с эфес его катаны. Одну руку он закладывает за голову, и, как и ты, не смыкает глаз. В комнате повисает густая тишина, нарушаемая только лёгким шорохом ткани.       Ты ворочаешься, пытаясь согреть руки и ноги, но тщетно. В мыслях злишься на саму себя, мешаешь мужу отдыхать, тогда как ему нужен сон больше, чем тебе. Но остановиться не можешь.       Наконец, в очередной попытке устроиться удобнее, ты поворачиваешь голову к нему. Он тоже не спит. Всё это время он почти не менял положения. Его взгляд встречается с твоим, он словно что-то обдумывал глядя на тебя. Ты едва дышишь под этим молчаливым вниманием.       Через миг он негромко вздыхает, прикрывая глаза лишь на несколько секунд — будто в знак того, что заметил твоё беспокойство.

***

      С того дня, как вас объявили мужем и женой, сердце его не знало покоя. Он носил в себе беспокойную ярость —  словно огонь, готовый прожечь всё вокруг. Злился на тебя, ещё слишком юную, чья рука оказалась вложена в его ладонь без спроса. Злился на твоих родителей, решивших судьбу дочери чужой рукой. Но более всего злился на себя самого — на то, что принял этот союз от главы, заранее ощущая его как приговор.

В его глазах он был обречён, ведь как воин, он мог либо погибнуть на поле битвы, либо быть растерзанным демоном. Какое будущее мог он предложить той, что смотрела на мир свежим, ясным взглядом? Забрать твою невинность казалось ему кощунством, жестоким насилием над чистотой, которая должна принадлежать только тебе. И потому он стороной обходил брачное ложе, избегал лишних прикосновений.

Но странным образом за его яростью постепенно пряталось нечто иное — чувство, которому он не находил имени. Каждую ночь он доставал вышитый тобой платок. Долгими минутами всматривался в узоры, нераспустившийся бутон рядом с полным цветком. «Символ юности рядом со зрелостью», — так объяснила госпожа Мэсито, учившая тебя вышивке. В этих простых стежках заключался целый мир — твоё нежное смирение и доверие, твоя готовность идти рядом. И в этом он впервые ощутил не пустоту, а тихое просветление.

С того времени он стал чаще замечать тебя в мелочах. То ты готовила ему обед, и запах тёплого риса встречал его у порога. То брала в руки флейту и играла мелодию. То встречала его после задания — грязного, в крови, но не задавала вопросов. Немаловажно ты смотрела на него не с брезгливостью, которой он тайно ждал, а с тревогой, в которой теплилась забота.

И однажды, вернувшись с раной, он увидел в твоих глазах слёзы. Это были не жалостливые слёзы девочки, а горькие слёзы женщины, что чувствует чужую боль, как свою собственную. Тогда он впервые позволил себе обнять тебя. И ты, дрожа, прижалась к его груди, осторожно обвив руками его талию.

Он сам не сразу понял, когда острие его злости притупилось. Ярость, что раньше вспыхивала при одном лишь взгляде на тебя, теперь уже не обжигала, а тлела где-то глубже, словно угли под слоем золы. Он ещё не признавал этого — не смел признаться даже самому себе, — но постепенно рядом с тобой становился иным.

— В сердце что-то менялось. Он ловил себя на том, что смотрит дольше, чем следовало, и не отводит взгляд.

Но впервые за долгие годы он позволял себе думать не только о долге и убийствах, но и о том, каково это — возвращаться в дом, где его ждут.

***

       — Придвинься ко мне ближе, будет теплее, —       Ты поднимаешь взгляд — и встречаешь его глаза, спокойные, но в то же время пристальные. Несколько мгновений ты лишь льстишься к мужскому телу. Уши заливает жар, выдающий беззащитность твоей души.       Наконец, ты решаешься — осторожно придвигаешься ближе, почти вплотную. И в тот же миг ощущаешь его тело рядом — теплое, успокаивающее. Это тепло не похоже на жар печи, оно тянется к тебе мягко, уверенно, обволакивая, как тёплый ветер весной.       Его присутствие тихо обволакивает, а дыхание, ровное и глубокое, постепенно начинает успокаивать дрожь в твоих руках и груди. Кажется, время замедляется, и мир вокруг растворяется, оставляя лишь вас двоих.       Наконец, он тихо вздыхает и осторожно приобнимает тебя за плечо, мягко разворачивая на бок, так что твой нос касается изгиба его шеи. Сначала прикосновение едва ощутимо, как будто он проверяет, не оттолкнёшь ли ты его, затем объятие крепнет. Эти движения были для тебя неожиданны, и странное тепло, затаившееся в груди, делает тебя мягкой и податливой. Машинально ты проводишь ногой между его, одну руку закидываешь за его спину, и лицом прижимаешься к изгибу шеи, глубоко вдыхая аромат его кожи с лёгким оттенком банного мыла.       Его ноги горячие, в то время как твои ледяные, и осознание того, что ему может быть некомфортно, заставляет тебя осторожно отдернуть их, извлекаясь из переплетения. Он тихо выдыхает носом, теплый воздух касается твоих волос. Его рука скользит вдоль твоего голеня, мягко возвращая её на место.       Твоё девичье сердце млеет от ощущения его рук, и ты чуть плотнее прижимаешься грудью к нему, чувствуя тепло его тела. Дрожь и страх, что жили в тебе с самого приезда сюда, словно выкорчеваны им, не оставив ни единого корешка для того, чтобы возродиться вновь.       Эта ночь обещает быть долгой для вас обоих, но, кажись, уже не такой страшной для тебя?