Одиночество. | Томиока.

      И вновь, скитаясь взором по бесчисленным лицам прохожих, я питаю тайную надежду — среди этой непрестанной людской реки вновь встретить твои очи. Очи, в которых темнота сладостней всякого света, — утонуть в ней для меня значит обрести утраченный смысл бытия. Улыбка твоя — словно рассвет над безмолвными водами, и, узрев её хоть на миг, я вновь обрету дыхание и жизнь.       Я тщетно вслушиваюсь в чужие голоса, надеясь уловить в них звучание твоего. Мне мерещится твой запах — неуловимый, как весенний ветер, что касается кожи и исчезает. Но твой облик и само мгновение встречи обречены являться мне лишь во снах. Счастье, что некогда было нашим, растаяло, подобно утреннему туману; время его миновало в тот миг, когда ты покинула меня.       Раньше ты являлась мне в самых мрачных и нестерпимых кошмарах; ныне же и они покинули меня, оставив пустоту безликих снов. Вернись хотя бы в них, молю… ибо для описания тебя не достанет ни одной метафоры, ни единого эпитета, что известны человеческому слову.       Моя душа по сей день пробуждается вместе с тобою: ты касаешься моих щёк хрупкими, хрустальными струйками слёз — свидетельницами старой печали, немых хранительниц моего томительного ожидания, обманутых надежд и бесконечной тоски по твоему обжигающему холодку. Ты следуешь за мной неотступно, не осмеливаясь исчезнуть даже на краткий миг: из каждого тёмного угла мне чудится синий свет твоего лукавого взгляда, навечно запечатлённого в памяти. И, быть может, во всех грядущих жизнях я вновь обречён искать твой образ — в чужих руках и чуждых запахах, в бархате тысяч голосов, где один лишь упорный звон колокольчиков напоминает о тебе.       Ты провожаешь меня в долгую дорогу — и позади, по хрустящему снегу, остаются тени вторых следов; дразнишь лёгким дыханием в затылок, но повернуться — нельзя. Ты таешь, как пар, слетающий с уст в зимнюю стужу, и всё же сама стужа не сравнится с холодом твоей фарфоровой кожи. А когда я возвращаюсь, ты будто встречаешь меня с порога, простирая руки для объятия. Но то не руки, а лишь почерневшие лепестки давно увядших кипарисов, чьё умирание я не в силах признать — так же, как не могу признаться в твоём несуществовании.       И тогда встаёт один-единственный вопрос: как возможно тосковать по тому, что никогда не принадлежало тебе?