1964. Очерк

      Белизна стекла, преломляющего свет в каждой своей грани, наполняется бормотанием завитков воды, переливающихся искрами.       Том подхватывает стакан, ловко срывая его со столешницы, и идет в гостиную. Его шаги легко преодолевают солнечные пятна, рассыпанные по всему полу – то тут, то там.       Когда он появляется на пороге комнаты, музыка обрывается. Мэри вскидывает на него голову, тут же сбрасывая иглу с пластинки и поднимаясь с пола, чтобы побежать занимать свое место в зрительном зале и протянуть мужу написанный ей только что от руки текст песни.       Томас улыбается и все еще с причудливо поблескивающим стаканом в руке проходит вперед, чтобы сесть на стул и поставить воду на пол рядом с собой. Его пальцы изящным и привычным движением ложатся на клавиши – черные, белые – и в забавном переборе по ним пробегаются. Ми не может кокетливо не хихикнуть и не опереть локоточек о черное, старательно налаченное дерево нового фортепиано.       Том пару мгновений разминается, вздыхает и все же принимается петь. А глаза у Мэри блестят, как у ребенка в магазине игрушек, и не могут остановиться, выбрать – чем же они хотят любоваться больше? Той магией, что творят пальцы, или же лицом любимого мужа. Её восторг так силен и заметен, что даже Томас ловит её горячие взгляды – и сейчас это его бесконечно радует, заставляя еще больше входить в азарт.       Когда пианино замолчит, сладким отзвуком мелодии непременно станет парочка поцелуев и самый дурацкий на свете разговор про музыку.

~

      Нечего и говорить, что на Новый год вся родня получила в подарок новость о пополнении в семействе. Схема презентации была похожа на прошлый год, только чуть различалась в порядке синхронности – родителям сообщили чуть пораньше и в частном порядке, кому-то пришлось звонить по телефону, с кем игриво устраивали задачки на сообразительность «а кто тут у нас станет дядей в ближайшее время – угадаешь?», а для кого пришлось вновь устраивать семейное собрание. Реакция была примерно такой же положительной, и большим вопросом являлось, какая из двух новостей – прошлогодняя о помолвке или нынешняя о ребёнке – больше поразила адресатов. Статистически удавалось вывести только то, что беременность вызвала больше крайностей – кто-то воспринял это больше с шоком, как будто это в принципе что-то, ну, невероятное, а кто-то выслушал объявление как что-то совсем заурядное и само собой разумеющееся. Однако советов и хождений в гости с подарками будущие родители в первый месяц года получили в избытке.       Что же можно сказать о наших героях? Ну, прежде всего, безусловно, Мэри. Сказать, что она чувствовала себя странно – сказать бесконечно мало. Ми так смешно, игрушечно расстраивало то, что ей все время думалось о таких высоких темах – материнстве, будущем, детях, воспитании и пресловутом сослагательном наклонении – а приходилось как обычно ходить на работу. Вставать в то же время, уходить в то же время, так же приходить, смотреть на те же улицы, дома, так же гулять с Эли. Да, её все поздравили, она встала на учет в больнице, у неё произошли какие-то изменения в теле – но все оставалось таким же.       Без сомнения, Мэри брала за хвост последние месяцы своего активного положения в обществе и работала с исключительным напором, особенно вблизи юбилейного выпуска – ей хотелось доделать все, что она могла, идеально. Чтобы потом не испытывать и намека на сожаление – лучше все сразу делать с расчетом на пару шагов вперед, подумать о себе и нынешней, и будущей, так Ми рассуждала. Но ходить вот так вот по улицам с Элей на поводке мимо людей и чувствовать себя так, словно никто не знает, что она ходит тут вместе с собакой практически втроем, а она знает – обладать этим «приятным ощущением тайны» – вовсе не казалось чем-то правильным.       Мэри не могла объяснить это понятно, но она активно и как-то поразительно быстро – с поспешной решительностью наседки, получивший в руки комочек, о котором нужно начинать заботиться немедленно – свыкалась с тем, что она теперь «мы». Еще месяцев на семь. И даже если она в своей голове была совершенно самостоятельным и деятельным человеком и тот, кто в ней планировал вырасти, тоже должен был (Мэри не допускала и тени сомнения) стать таким же отдельным человеком – пока что они были единым целым. Порой ей с какой-то тревожной неуютностью казалось, что её «я» пошло на обратный отсчет – хотя бы на ближайшие пару лет жизни. Справляться с этим ей позволяла только безысходность.       Тем не менее, таким образом Ми потихонечку старалась привыкать к такой большой для её головы мысли, очевидно, понимая, что к третьему триместру уж совсем не сможет от неё отвертеться – так почему бы не растянуть во времени и так стушевать эту метафизическую интоксикацию?       Никто, впрочем, со стороны не догадывался о таких сложносочиненных мыслях в голове молодой матери. Но что действительно радовало и полностью примиряло Мэри с окружающей действительностью (насколько это было возможно) был Томас. Он восполнял в её жизни любые нехватки исключительности. В первые пару недель Том таскался за Ми с каким-то дурацким хлопотанием – прыгал вокруг любых её прихотей, осыпал подарками, купил это пианино, играл ей чуть ли не каждый день. Но прошло чуть побольше времени, и эта суета прошла, зато остался изумительный блеск в глазах – чуть-чуть кокетливый, чуть гордый и восхищенный.       По обрывкам тех или иных слов можно было утверждать, что Томас переживал схожие душевные терзания, что и его жена – хоть и не мог испытать их в той же полноте. С другой стороны, то, что сам процесс был сепарированным от него и происходил так близко и далеко одновременно – с самым родным ему человеком, что живет в одном доме, одной спальне, но в то же время никак повлиять, проконтролировать, направить или почувствовать он его не может – добавляло в копилку его переживаний больше специфической тревоги.       Но чувство к Мэри он испытывал определенно сродни магическому благоговению. Думать о ребенке как о ком-то он еще полноценно не мог, только максимально теоретически, словно и не с ним это будет, зато о жене, обо всем, что с ней может произойти – ух, хлебом не корми. Спасало только то, что Ми в целом чувствовала себя хорошо, и «оберегать» её от чего-то не было необходимости – только от плохо настроения и капризов.       

~

      – Я люблю тетю Джин. Это покрывало просто прекрасно.       Мэри сидела на кровати в спальне, между взбитых подушек, укрытая пушистым одеялом и еще сверху вручную сшитым из цветастых квадратиков ткани покрывалом, которое она со страстью вертела в руках. Как раз к слову о гостях – самый конец января, тетя Тома заглядывала в гости в уже третий раз за месяц и заодно принесла подарок. Она покинула их сравнительно недавно и теперь супруги готовились ко сну.       – Ты весь вечер с ним таскаешься.       Томас ходил по комнате, отставляя стаканы и блюдца, которые успел натаскать в комнату за вечер по различным просьбам – от попить до «у нас печенье оставалось, кажется».       – Я хочу попросить её сшить такой же чепчик. А пока носить его на Эли, – весело заявила Ми и краем покрывала закутала собаке голову, изображая этот самый чепчик.       Эли сидела у постели, положив морду на край кровати. Обычно её не пускали в спальню, её лежанка была в кабинете Мэри – но иногда она заглядывала и сюда.       – Захочешь – будет, – кивнул Том, перегибаясь через всю кровать, опираясь об неё одним коленом и мягко соединяя их лбы, чтобы с любовью заглянуть в глаза жене. Ми засмеялась и не преминула поскорее его поцеловать.       – Я же колючий, – застенчиво сказал Том после.       Да, с нового года он успел отрастить себе бороду – аккуратную и небольшую. Что его мотивировало – в принципе огромный вопрос, который мог следовать за любыми его желаниями изменения внешнего вида. Он редко когда это объяснял.       – Мне нормально. Я прошла испытание усами, – каверзно улыбнулась Мэри.       Ей очень нравилось, как это выглядело. Как-то почти неправильно нравилось. Том с этой бородой казался ей таким милым, уютным – как плюшевый мишка. Но, Ми соглашалась, и что-то мужественное она придавала его лицу.       – Я смотрю, ты в отличном настроении, – заметил мистер Маккензи, залезая в кровать.       – Я полна энергии. Мне кажется, это уже второй триместр чудит. Что-то такое врачи рассказывали.       – Ужас, – фыркнул он.       – Ничего ужасного! Ты! – Ми слегка толкнула его в бок.       – Нет, просто, мы узнали об этом месяц назад – а уже второй триместр. Он, что, родится завтра? Ты что – кошка?       – Кстати о кошка, ты их кормил? Ты их вообще видел сегодня?       Да, за это время успело произойти очень много. Через пару дней от нового года в дом на Хилл-роуд пришло сразу две кошки – обе девочки, одна бело-коричневая, другая черно-белая. Первую назвали Аделаида, вторую Рита – можно догадаться, кто кому имя придумывал.       Хозяева оставили их без малейших вопросов и как-то коллективно решили, что это хороший знак. Впрочем, главным «знаком» и причиной они сочли то, что Эли приняла кошек без секунды замешательства. И кошки её не испугались. Поразительно счастливое сочетание, которое попутно еще и успокоило Мэри в её легких переживаниях о том, как Эля могла бы воспринять младенца.       Но, между прочим, этих кошек они видели довольно редко. Те большую часть дня отсутствовали и иногда заглядывали, чтобы поесть и погреться. На второй этаж их также не пускали. Поэтому отношения с ними установились как с дружелюбными соседями.       – Да. С ними все в порядке, – поспешил ответить Том. – Ты же Риту сегодня гладила, когда мы Джин чаем поили.       – Ой, – Ми приложила руку к губам. – Вот видишь. Издержки положения.       – Со всеми бывает, – хмыкнул тот.       – А о том, когда родится... – вдруг вспомнила Мэри прошлый вопрос. – Ты же сам знаешь, что еще полгода точно можно ждать спокойно.       – Я надеюсь, что спокойно.       – У меня хорошая родословная, – Ми подмигнула ему.       – Уже полгода... – повторил Том, глядя куда-то в дальний угол. – И живот скоро начнет расти?       – Да, – гордо кивнула миссис Маккензи. – Буду шарообразной. Начну круглеть к концу весны, а к концу лета уже ты будешь ходить с нашим мальчиком или девочкой на руках.       – Хм, – довольно хмыкнул он, улыбнувшись. – А как ты думаешь...       – Так.       – Какой он или она будет? – Том посмотрел на Ми – довольно серьезными глазами, хоть и с легким азартом.       – Поэт, – расхохоталась та. – Вы хотите, мистер, чтобы я сразу нарисовала вам портрет? Мне казалось, в вашей компетенции больше идея действий для описания.       – Ну, – он перевернулся на живот, наискось вытянувшись на своей половине кровати и оперевшись на локти, и слегка потряс её. – Ты же об этом думала.       – Пока он никакой, – лукаво заметила Мэри.       – Я верю в твой талант. Ты не хочешь об этом поговорить?       – Ну... – она задумчиво отвела взгляд. – Тогда должна тебя сразу разочаровать, ребенок, скорее всего, будет черным, как я, – сказала Ми и покрутила прядь своих волос.       – Ох, ты так уверена, – каверзно прищурился Томас.       – Это же генетика. Ты разве не читал?       – Конечно, читал, но я же существую.       – Ах, ты про это, – она почесала затылок, прикидывая вероятность выигрыша рецессивного гена. Папа же у Тома был брюнетом. – Мне как-то не кажется, что я с первого раза смогу побороть законы природы. Тем более, ты не чистый, ты рецессивщик.       – Ну ладно.       – Зато у малыша точно будет твоя ямочка, – Ми своим самым любимым и отточенным жестом аккуратно взяла его за подбородок, вкладывая большой палец в то место, где сейчас та должна была быть – практика Мэри была столь высока, что она не сомневалась в том, что попала.       – Ах, ну да, – закивал Томас. – А мой выдающийся нос?       – Самый красивый! – рассмеялась та, целуя его. – Не знаю. Если мальчик, то точно.       – Но глаза пускай будут твои, – он взглянул на неё с просьбой. – Они такие потрясающие, их необходимо передать будущим поколениям.       – Ты имеешь в виду форму?       – Я имею в виду всё.       – Ой, – Ми вскинула брови и с теплотой посмотрела на него. Да, именно про это он говорил.       – И улыбка тоже твоя, – добавил Том и опустил взгляд на её живот, чуть двинув рукой в ту же сторону.       Когда-то Мэри строго-настрого приказала ему обращать внимание на неё и заботиться в первую очередь о ней – он совсем ничего не понял и с тех пор побаивался проявлять какие-то открытые знаки внимания к будущему малышу. Но иногда хотелось.       Когда Том сейчас попытался вообразить себе их ребенка, что-то до боли невозможное охватило его. Особенно вытряхнуло разум осознание того, что этот ребенок в данный момент прямо здесь – в нескольких сантиметрах от его пальцев.       И сам того не понимая, испытывая желание, на которое положили запрет – прикоснуться к еще довольно условному малышу – Том последовал просьбе Мэри, начиная переплавлять в себе это сложносочиненное чувство к магии жизни в невыразимую любовь и благодарность именно к жене. Эти всполохи зажигались в нем с такой силой, что он был уверен, что с каждым днем любил её больше, а ведь это почти невозможно. И после этого как не быть фаталистом?       Ми конечно же прочитала все – или только самое явное желание – в его сосредоточенном взгляде.       – Ладно, трогай, если так хочешь, – она взяла его руку и положила себе на живот.       – Мими, – улыбнулся Том, от счастья аж закрывая глаза и спеша уткнуться в неё еще и головой.       – Я же не запрещаю. Просто... Давай трезво. Нас же в комнате сейчас двое. Не считая собаки, – Эли на этом месте замотала хвостом. – Нет еще третьего человека. А превращать меня сразу в функцию, вынашивающую ребенка, которая теряется на фоне умиления к малень—       – Что ты, – Томас стал её успокаивать, не желая допустить, чтобы она завелась. – Я согласен с твоей просьбой. Я так и буду – ухаживать за тобой, пока ты ухаживаешь за маленьким, – нежно гладя её, он по-своему повторил ту мысль, которую она когда-то сама сказала ему.       – Мне так нравится, что ты сказал «ухаживаешь» в настоящем времени, – Мэри любовно заглянула ему в глаза и закинула руку на его плечо, чтобы провести ладонью по затылку.       – Хах, а я и не подумал.       – Не надо было портить хорошее впечатление о себе.       – Прости, в следующий раз буду умнее.       – У тебя есть еще один триместр, чтобы отточить этот навык. Ну, или я бы попросила.       

~

      В начале 1964 года Томас Маккензи был самым счастливым человеком на свете. Помимо категорического счастья в семье все стало налаживаться еще и на работе.       Та идея со сценарием была его выигрышным билетом. Попробовав какое-то время писать одновременно и его, и книгу, Том и Мэт решили, что сценарий им интереснее. Сборник рассказов оставили до лучших временем – в целом он был уже достаточно толстым и издать его могли и так. А за альтернативу взялись с жаром.       К середине января было понятно, что они точно хотят снимать из этого фильм. Распространять свою идею традиционными путями было скучно и долго – поэтому Томас стал отчаянно названивать всем знакомым из киноиндустрий и торговать лицом с распутностью портовых девиц. В конце концов, у него тоже был свой интерес сделать это пораньше: с одной стороны, он хотел успеть до третьего триместра беременности жены, с другой – не мог допустить Мэту вырваться из рук.       Сюжет они писали мрачный – а как мы знаем, за задел отвечал Том. Итак, север Англии, трагическая история любви. Вновь главная героиня девушка и холодная голая природа словно отражает её состояние: человек, с которым она в отношениях, относится к ней потребительски, держит под полным контролем, и даже самое страшное – когда она пытается убежать, стоит ему позвать, она возвращается. Услышав эту чернуху Мэтью загорелся щенячьим восторгом. В ночь после того, как Томас впервые предложил ему совместную работу, он глаз не сомкнул, продумывая отдельные места и ситуации. Что же это говорит о наших парнях? Вопрос дискуссионный.       Тем не менее, к концу января со своей былой скоростью более-менее чистовик они выдали – во всяком случае, собой были очень довольны. По сюжету вновь присутствовали бесконечные диалоги, изучающие тонкости мороощущения героев, которые, пытаясь как-то объяснить все это для себя, доходили до того, что сравнивали жизнь главной героини с суицидом. В этот раз отчетливо виделось влияние Мэтью, который смог вплести бóльшее количество действия, напряжения и криков – такой сеттинг был явно для него, сложную семейную жизнь он уже когда-то пережил. Хотя тонкости героини все еще лежали на Томасе – у Мэта не получалось так хорошо прописывать женщин.       К тому моменту уже был найден один режиссер, желавший где-то приложить руку, знавший про сравнительный успех Маккензи на поприще сценарной деятельности и в целом заинтересовавшийся концептом – как доктор прописал, словно звезды пророчили жизнь проекту. Правда, режиссёр, прочитав сценарий, внес довольно много правок – в очередной раз, самым болезненным стало изменение концовки. Её изначально придумал Мэт: по сюжету девушка действительно должна была расстаться с жизнью. И только путем часовых уговоров та была все же изменена просто на побег из родных краев.       В любом случае, все было подписано, и фильм должен был начать сниматься с самого начала марта, может быть, даже конца февраля. Это было молниеносно – и это ощущалось ими как что-то прекрасное.       Во весь февраль Томас ходил по дому со своей бородой как человек, достигший пика, покоривший гору. Мэри не могла на него нарадоваться. Помня о том, каким осунувшимся и бледным он был во второй половине прошлого года, когда конфликт с Мэтом был в самом разгаре, она сама чувствовала словно все то же самое, что муж – эту радость, эту надежду и своеобразный триумф. Элис, конечно, никуда не делась, но главное, что Мэтью сам стал подвижнее, заинтересовался работой, как когда-то, и вернул свой взгляд на Томаса. Возвращались лихие времена, и уж в них-то никто, казалось, не мог помешать творческому дуэту «Уэлсли&Маккензи».       На съемки Ми отправляла Тома с благословением. Конечно, ей не хотелось расставаться с мужем, который должен был на три-четыре недели уехать на самый север Шотландии, но она понимала, насколько это для него важно, тем более, они обещали созваниваться, а она сама хотя бы раз приехать. Да, в этот раз Томас вновь не смог не сторговать себе с Мэтом разрешение быть на площадке и «работать с актерами». На самом деле, в его голове, это, безусловно, был сорт тимбилдинга и варианта еще больше увлечь Уэлсли, еще больше перетянуть одеяло его внимания на себя. Именно поэтому Ми и не думала о возможности её постоянного там присутствия – ну и, конечно, воспоминания о прошлых съемках, сырость Шотладии и три недели вдали от дома тоже не способствовали. Элис, впрочем, поехала.              Поначалу все шло очень хорошо. Мэри у себя в Англии с блеском дописывала статью, а Том с Мэтом ловко проводили первые дни съемочного процесса.       Они вписались в проект как продюссеры, так что еще и давали свои ценные указания по постановке, ракурсу и проч. Веселились они как дети – Мэт тогда действительно как-то особенно сиял улыбками с обаятельной искренностью, счастьем, направленным на своего «боевого» товарища, что весь мир вокруг них становился таким неважным. Том, честно, будто пьянел в такие моменты – или примагничивался. Но люди вокруг часто хотели уже просто напрямую просить голубков уйти с площадки в ближайший паб. Впрочем, не ради ли этого все затевалось? Если кто-то об этом не знал, им быстро объяснили.              В то время звонки были ужасно сумбурные и радостные. И каждый раз, когда мальчики в подробностях рассказывали Ми по ту сторону проводов, что с ними происходило, она чувствовала себя с ними.       – Алло, – почти всегда говорила Мэри, когда снимала трубку.       – Миссис Маккензи, если вы стоите – сядьте. У нас для вас шокирующие новости. Томаса видели в кафе с одной брюнеткой.       Длинная пауза.       – Брюнетом, – поправила Ми, сдерживая улыбку. – Не смешно, Мэт.       – Ха-ха! Ну я же старался! – слышался смех по ту сторону трубки, потом шорох, заглушенные восклицания «Отдай! Ну что это такое?» и уже совсем чистое: – Привет, милая.       – Ну, так что это был за брюнет, с которым тебя видели в кафе? – холодно интересовалась Ми.       [– Моя школа! – восторженно восклицал на фоне Мэт, услышав её слова.]       – Я на провокации не ведусь! – с азартом откликался Том, обращаясь сразу к обоим.       – Ну как вы там? Как идет съемка? – наконец пускалась в веселые расспросы Мэри. Как ей не хватало их двоих увидеть.       – У нас все отлично. Съемки идут бодро, мы за день несколько сцен успели снять, – рассказывал Томас.       [– Это пока.]       – А, ну да. Мэт имел в виду, что у съемочной группы почему-то кончается плёнка, так что в один день у нас тут все встанет.       [– Гадаем, сегодня или завтра.]       – Ну, вы молодцы, – пораженно мотала головой Ми.       – А ты как?       [– Да, да, как живот? Большой уже?] – совсем в трубку крикнул Мэт.       – Да нормально все со мной. А вас меньше недели нет, не растут дети так быстро! – хохотала Мэри.       [– Ну вы же все такие особенные – счастливые. Все не как у людей.]       – Мэт! – восклицали уже оба супруга.              Ми в первые выходные приезжала к ним на съемки. Втроем, кончено, было куда веселее, если сравнивать с тем, как это было когда-то на Майорке – но миссис Маккензи все равно чувствовала, что в её помощи там никто не требуется, поэтому насмеявшись вдоволь и хорошенько поругав промозглость той погоды, она уехала с чистой душой дожидаться окончания мероприятия.       В целом, это было похоже на рай. Но ведь все никогда не бывает слишком хорошо очень долго?

~

             Вечер пятницы в доме Хилл-роуд. Середина марта. Мэри принимала Энн в гостях.       – Ой, ну какая красавица. Иди сюда, милашка. Ты же хорошая девочка?       – Ты так Эли призовешь.       Фыркнула Ми, пока слушала, как подруга подзывала Аделаиду, гуляющую по гостиной.       – Её от тебя еще оторви.       Энн покачала головой – у неё не очень получалось наладить контакт с кошкой.       А Мэри восседала на диване, укрытая покрывалом тети Джин и Элей, развернувшейся во всей красе, подставив живот.       – Нет, Аделаида тебя не хочет, – заключила хозяйка, когда гордое животное пошло в коридор.       – А Рита?       – Эта кошка я вообще не знаю где. Может, под пианино?       – Нет, её там нет, – Энн перекинулась через подлокотник и внимательно посмотрела вдаль. – Кстати про пианино, Томас тебе до сих пор играет?       – Ну сейчас он временно недоступен, – съехидничала та. – А вообще да, играл.       – Он чему-то тебя учил? Ты подтянула свой навык?       – Ам, – прищурилась Мэри. – Эта тайна.       – Не поняла, – удивилась Энн.       – Ну, когда он меня доучит, я расскажу. Ты знаешь, я не очень люблю играть.       – А еще я знаю, что ты не любишь играть только потому, что не делаешь это идеально.       – Есть момент, – улыбнулась Ми.       – Кстати, хотела спросить, Том играет что угодно же? На слух снимает?       – Да.       Энн вдруг задумалась и замолчала. Мэри удивилась и попыталась привлечь её внимание, помахав рукой перед чужим носом.       – Что вызывает такие глубокие размышления? Ты хочешь определить моего мужа к себе на мероприятие тапёром?       – Нет! – рассмеялась миссис Эшфорд. – Мне стало интересно, сможет ли он сыграть «And I Love Her».       – Боже, – Ми хлопнула себя ладошкой по коленке, даже разбудив задремавшую Эли. – Конечно, сыграет. Но одни битлы у тебя на уме, Энн. Одни смазливые мальчики.       – Они у всех на уме. Мы весь февраль с тобой смотрели их из Америки.       – Мы вернули их музыку туда, откуда взяли, – с хитрецой пробормотала Мэри свою любимую шутку, поглаживая собаку по голове.       – Национальная гордость.       – Ну вот в этом ты права. Это то, что искренне вызывает во мне по отношению к ним...       Вдруг зазвонил телефон.       – Черт! – подскочила Ми. – Это наверняка Том. Энн, милая, можно я возьму трубку? Я не долг—       – Никаких проблем, иди, конечно, – кивнула подруга и отправила её в коридор к телефону.       Мэри поспешила со всех ног поскорее снять трубку – это было для неё важно. Она как в принципе успела соскучиться по мужу, так и последние его звонки были... странные.       – Томми, привет!       – Привет, – он ответил довольно коротко и сухо, что ли. – Как ты сегодня?       – У меня все нормально, нет, меня больше интересует, что у тебя там? Что вы сегодня делали, какие сцены снимали? – энергично спрашивала Ми.       Её слух на секунду уловил вздох откуда-то оттуда, из Шотландии.       – Это неважно, – устало произнес Том.       – Мне это важно, – возразила Мэри. – Расскажи. Я же—       – Нет, – отрезал голос из трубки и взял паузу, чтобы потом добавить натужно мягче. – Как ты себя чувствуешь.       Ми вся поникла. Она медленно опустила грустный взгляд, плечи, чуть наклонила голову и начала скучно, как учителю на уроке, перечислять все, что произошло за день.       Её выслушали молча. Задали пару необзятельных вопросов о погоде и планах, нежно пожелали «спокойной ночи, счастливого завтрашнего дня» и на этом разговор кончился. Как и в последние дни до этого, как во многие дни после.       

~

             История повторялась. Но на этот раз вдалеке – а быть связанным по рукам и ногам недостатком информации становилось мучительным.       Что-то определённо произошло там, в Шотландии. И логически можно было предположить – и это впоследствии полностью подтвердилось – что на съемочной площадке снова начались ссоры между соавторами.       Что же это могло быть? Парни просто зацепились языками один раз, в шутку – но закончили совсем не шуткой? Было нечаянно брошено единственное слово, испортившее все? Что-то пошло не так во время самой съемки и вызвало волну непримиримых столкновений? А не всё ли равно?       Целое предприятие было провалено – в один момент оно просто рухнуло. И, конечно, номинальное слово или дело имело второстепенную, если не третьестепенную важность. В самом клее, на котором держался каркас, в белизне ниток, которыми пытались зашить дырку, было что-то не то, что-то неверное. Один отчаянно тянул одеяло на себя, он до слепоты хотел по-своему и пренепременно, чтобы второй танцевал в такт – не спросив, «а надо ли?». Только получив внешнее одобрение. Другой будто этого же и хотел, но будто и по-своему. С чего это он будет вторить первому, с каких пор он отходит на задний план? И они схлестнулись отчаянно, пройдясь по всем старым ранам, пока руки еще помнили, чуть только стали надоедать друг другу, чуть только ветер поменял направление.       Это была почти трагедия. Если говорить о Мэтью, его сложно объяснить, это был комок трудных для мотивирования чувств – упрямая злость, доходящая до исступления и лишенная своего «если»: если успокоиться, если взглянуть по-другому, если найти компромисс, если помириться? Теперь он считал, что он сам, ему не нужны раздражающие компаньоны, которые только его сбивают, а «если что», он нашел себе замену – его обожаемую Элис.       У Томаса же, казалось, ехала крыша – или протекала, где-то глубоко и еле заметно. Его последний план разбился вдребезги. Он отказывался признавать за Мэтом здравомыслие, долго не верил, что съемки фильма не «починить», пытался придумывать альтернативные ходы и пускал все на самотек. Это было чудовищно для его натуры, держащей работу всегда двумя руками и под горло – нет, теперь все снова наперекосяк, он даже не представлял, что и держать-то. И в этот раз это его безбожно бесило. Опять. Опять-опять-опять они ссорятся. Невозможно работать. И он не знает, что делать дальше. Это был мини Большой взрыв в его голове. Который просто вывел его из строя. И уж что там потом будет с этим фильмом – да гори оно синем пламенем.       Томас был не в состоянии общаться с окружающими. И уж тем более говорить с женой – признать перед ней, что он вновь облажался, было для него худшим унижением. Он одичился, как зверь. При том, что старался как можно более мягко интересоваться, как Ми себя чувствует, потому что ему действительно было необходимо это знать, Том наотрез отказывался говорить о себе, доходя почти до грубостей.       Когда Уэлсли с Маккензи уезжали со съемок на неделю раньше запланированного, Томас объявился на пороге дома на Хилл-роуд без предупреждения, бледный, раздраженный и совершенно неестественный в своих нежностях. Ми его испугалась. Но то, что началось после, было еще страннее и тяжелее.       Она была не уверена... но все указывало на то, что Том начал от нее бегать. Днем он стал запираться в своем кабинете – только в последние полгода, когда Томас стал чаще сиживать у Ми, чтобы сильно ей не надоедать, он иногда заходил к себе, дабы быть недалеко, за стенкой, заодно вспоминая, что в доме есть такая комната. Но теперь он сидел там постоянно. И задерживался словно специально, приходя в спальню, когда Ми уже засыпала, отсылая её ночами мягкими уговорами «у меня так много работы, дорогая, ложись без меня, я не знаю, когда закончу». Это приводило к тому, что и вставал он сильно позже, зачастую, когда жена уже уходила на работу. На выходных, сначала реже, а потом и чаще стал отлучаться куда-то из дома. В общем, непонятным для себя образом, Мэри вновь оказалась в начале 1962 года – когда они с Томасом были почти просто сожителями в одном доме.       С его стороны дело обстояло следующим образом: в его жизни вновь творилась хрень. И ему чертовски нужно было самому с ней разобраться. Томас испытывал ужасную вину, что даже в самый значимый период своей жизни, не может просто радоваться вместе с женой и разделять каждую секунду ценных моментов, но и показывать свои неудачи он не мог – это перспектива уже вызывала в нем ужас. Просто отринуть это он тоже не мог. Он в принципе не знал, что будет делать – без Мэта он не представлял своей работы, а теперь отчаянно хотел придумать, как все же это исправить. И это было его главной ошибкой.       Его голова трещала почти каждый день или от злости, или от придумывания планов «B», «C», «D» и «F». Когда тихая Мэри порой заходила к нему в кабинет, чтобы проведать, ему становилось так тяжело с ней разговаривать, выдерживая лицо – словно ему на грудь давили со всей силы, желая стиснуть до смерти. Он очень не хотел расстраивать её, а уж тем более нагружать своими проблемами, поэтому единственное, что мог – со скулами, горящими от стыда, под всеми предлогами отсылать её или говорить, что занят. Том просто считал, что в противном случае будет ей в тягость. И Мэри в конечном итоге руководствовалась точно той же максимой – не быть в тягость.       Ми очень переживала, когда происходила эта загадочная перемена по ту сторону проводов. Но увидев совершенно одичалого мужа, растерявшего за три недели все привычки их совместной жизни, а ко всему прочему начавшего её избегать – она испугалась, что он мучается ей. Что она, беременная, требовательная, просящая объяснений, внимания, стала просто бременем для него, наверняка имеющим какие-то другие заботы, куда более интересные. Естественно, потерять его стало для Ми теперь настоящим страхом, так что единственное, что она могла сделать – стушеваться, надеясь, что своей покладистой тишиной сможет вновь добиться его милости. Это было поразительно не в её характере. Многие её знакомые, друзья и родня, если бы услышали эту историю в таком ключе, просто не поверили бы. Она сама это никак не мотивировала – казалось, просто не могла. Но, очевидно, изменение её положения так сильно повлияло на всю картину её мира – что было, в сущности, так естественно.       В любом случае, дом на Хилл-роуд стал действительно очень тихим.       

~

      Последние числа марта. Сегодня был хороший день – выходной, и Мэри ждала брата в гости. Она очень по нему соскучилась, так что сидела в гостиной, листая какой-то модный журнал, даже вполне в хорошем настроении.       Наконец, долгожданный звонок и несколько секунд пока не откроется дверь.       – Дуду! Я думала уж не дождусь, – Ми кинулась обнимать брата. – Ты совсем опаздывать на полчаса?       – Прости, пожалуйста, я просто большая умница – задержался при выходе и попал в пробку, – улыбался Джозеф, входя в дом и обнимая сестру в ответ. – А теперь показывайся.       Мэри захихикала и стала кружиться туда-сюда, попутно обтягивая свой уже видненький животик одеждой.       – Ну, смотрите-ка, хороший результат—       Джо было начал хвалить сестру, деловито её осматривая. Пока наконец не рассмотрел целиком. Он нахмурился и еще раз пробежался по её фигуре глазами.       – Мими, а ты хорошо себя чувствуешь?       – А? А что? – удивленно вскинула голову она, остановившись.       – Ты— Ты хорошо вес набираешь? У меня такое ощущение, что ты похудела. Кости торчат, – Джо даже потянулся взять её за голый локоть.       – Нет, – Ми поспешила отдернуть его. – Нет, тебе кажется. Я точно такая, какая и была. Я же к врачам все время хожу, меня там взвешивают.       – Но ты такая уставшая, – он продолжал настойчиво-напряженно вглядываться в неё.       На этот вопрос её бледное личико как-то сникло, глаза, под которым виднелись синячки, неловко убежали взглядом в дальний угол, а на губах показалась кривая ухмылка.       – Ну... я сплю не очень хорошо последнее время. И может быть, аппетит не очень.       – Аппетита нет на пятом месяце? – тут же вскинулся Джо, хватая её за плечи.       – Дуду, ну ты же знаешь, что я по-любому съедаю свои два-три приема пищи в день, вне завис—       – Но и спишь ты— Подожди, а Том знает, что ты спишь «не очень хорошо»?       – Нет, – как-то глупо-бессмысленно улыбнулась та. – Да и зачем ему. У него работа.       – А врачи, что говорят?       – Советуют отоспаться перед материнством, – совсем засмеялась она. – Ну эти разговоры. Пойдем чай пить?       И радостно взяла брата за руку, чтобы потянуть в сторону гостиной.       Он не стал ей возражать. Ему показалось, что что-то сильно не то и не так, но не в сестре. Она весела и улыбчива, с таким удовольствием рассказывала ему об играх Эли с кошками. Но где-то в доме творилась чертовщина.       И словно специально, ровно в тот момент, когда Джо со скрипом смог натолкнуть Ми на рассказ – впрочем, его не сильно удовлетворявший – о работе мужа, тот сам явился на первом этаже.       Томас скользнул в коридоре тихо, с тревогой взглянув в гостиную – его лицо было каким-то серым, взгляд колючим. Он определенно не хотел, чтобы его позвали, и даже Ми, вполне открыто повернув на него голову, молча отвела взгляд, притворившись, что не увидела его. Джо возмутился.       – Эй, Том! – настойчиво крикнул он. – Привет! Ты чего гостей не встречаешь?       – Привет, – Томас ответил вполне развязно, спокойно играя голосом. Но шаг вперед сделал явно неохотно, неуютно скрестив руки на груди и облокотившись о дверной косяк.       – Я думал, тебя нет, – торопливо говорил Джозеф, вставая с дивана и подходя к хозяину. – А у меня к тебе разговор.       – Да ну? – удивился Том.       – Ну да, – Джо хлопнул его по плечу.       Парни долго посмотрели друг на друга. Они хорошо знали эти взгляды – Том сразу напрягся, а Джозефу только это и нужно было.       – Тогда пошли, – процедил тот и повернулся, забывая, что в гостиной в это время сидела Мэри.       Его ошибку исправил Джо.       – Минни, извинишь нас? Мы быстро, честно.       – Хорошо, – тихо кивнула она и взяла в руки прежний журнал, уже не так весело начиная его листать.       Те отошли в столовую и прикрыли дверь.       – Ну? – холодно выдал Том.       – Ты знаешь, что Мими плохо спит и ест? – негромко и серьезно был задан первый вопрос.       Впрочем, он был близко.       Томас настороженно посмотрел на друга. По глазам было видно, что он не имел и тени подобной мысли в голове – конечно, спать он приходил в спальню безбожно поздно, а ели они вместе в последний раз дней пять назад. Это был ужин. Хотя тогда все было нормально.       – Ты к чему?       Уйти от ответа – не сказать ни да, ни нет – его обычная тактика. Но для Джозефа это было вполне понятное «нет».       – Это переутомление. Ты вообще не видишь, что перед твоими глазами происходит? – Холли говорил почти пугающе спокойно, с такими простыми будничными интонированиями, пока глаза горели гневным ужасом.       Томас сглотнул и раздраженно дернул плечом.       – Конечно, вижу. Я сумасшедший, что ли?       – Ты не сумасшедший, ты идиот, ты это понимаешь?       – Джо... – грозно зашипел тот, но договорить ему не дали.       – Я заберу Минни к себе на неделю. Или две, как пойдет. Мы с Патти сможем проследить за её состоянием.       Он произнес это быстро, тревожно вскинув брови, и тоном, не предполагающим возражений. Как свершившийся факт.       – Ты в своём уме? Так все славно придумал. А меня спросить у тебя мозгов не хватило? А её? – вскинулся Маккензи.       Легкая паника охватила его в моменте – неужели её у него отберут? Неужели это возможно? Неужели он сам не справляется?       – Она не может отказаться от этого предложения, мне она всегда рада. А тебя действительно никто не спрашивает. У тебя опять проблемы с Мэтом, да? И они опять для тебя важнее Мими?       Стопроцентное попадание.       Томас закачал головой, отводя раздраженный взгляд.       – Откуда—       – Ми рассказала, кто еще. Как можно, кем надо быть, чтобы променять беременную жену на дружка? Не так уж и сложно спросить у неё хоть иногда, как она себя чувствует.       Как будто Томас не спрашивал – Мэри всегда говорила своё перманентное «хорошо». А теперь его отчитывали, как школьника, теперь он в очередной раз сделал что-то не так. Разве он не хотел как лучше? Разве хотел причинить кому-то вред? Тогда почему все опять идет наперекосяк?       – Ты же отдаешь себе отчет в том, что любая ошибка будет на твоих руках? – Джо окинул друга холодным взглядом.       Он был на полголовы ниже Томаса, но сейчас от произнесенных слов Маккензи, стоя у стенки, весь сжался, будто стирая эту разницу, и загнанно оттуда посматривал. Когда Джозеф начал разворачивался, молча делая первое движение к двери, Томас не выдержал и презрительно выдал в сторону:       – Вот же вы – Холли. Всех стараетесь своей мертвой хваткой объять. Зубами вцепитесь и не выпустите.       – Да, именно так, – с силой кивнул тот и развернулся, начиная жестко чеканить каждое слово. – И знаешь почему? Потому что в нашей хватке хорошо. Мы, как собаки, способны взять в пасть яйцо и даже не надломить скорлупу. Не то что вы, шакалы, вам лишь бы до самого вкусного продраться. И кому как не тебе знать все прелести нашего подхода?       – Ты говоришь о моей жене! – взвился Том.       – Я говорю о своей сестре и своем друге, – осадил его Джо. Вновь взявшись за дверную ручку, он добавил. – Ах, и да, Эли мы тоже забираем.       – У вас кошки!       – Эли воспитанная собака.       И вышел.       Томас несколько секунд с раздражением смотрел вслед и, наконец, сплюнул.       – Вот же, Холли, тфу.              Через мгновение Джозеф уже был на пороге гостиной. Он нашел Мэри, сидящей на диване – журнал был оставлен на коленях без внимания, а она сама как-то напряженно смотрела в окно, вся подсвеченная пустым белым светом облачного неба. Поверх страниц голову положила Эли – она преданно сидела рядом с хозяйкой и терпела, пока та наматывала на палец одну из прядей её шерсти на холке.       – Минни! – нежно воскликнул Джо, привлекая её внимание и тут же встречая какую-то странно-быстро вспыхнувшую улыбку. – Минни, а мы поговорили с Томом, и теперь я хочу тебе кое-что сообщить.       – Что же? – с легкими детскими нотками заинтересованности спросила она.       – Я заберу тебя к себя в гости! Поживешь у меня недельку?       – Что? – удивленно вскинула брови Мэри и приоткрыла ротик.       – Давай, будет круто! Патти целыми днями дома, всегда есть с кем поговорить, будем вечерами смотреть телик.       – Серьезно?       На мгновение Джозеф испугался, что сестра откажется, как всегда включив свою упрямую настороженность, но когда её лицо просияло искренним восторгом, он выдохнул с облегчением.       – Да! Я заеду за тобой завтра? Не переживай насчет работы, можешь туда даже не заходить. Меня там все знают, я попрошу для тебя отгул или удаленную работу, как ты захочешь, всё сделаю. Устроим маленький санаторий, дело полезное. А мы еще и Эли возьмем. Да, собака? Поедешь с нами?       – Как здорово! А приготовим наши любимые бисквиты?       – Точно! Я даже буду помогать, я их недавно сам пытался готовить.       – Ты же кухонное чудовище! Что ты там мог сделать?       – Вот поэтому и «пытался».       Томас наблюдал из коридора, как весело смеялись брат с сестрой, с абсолютно не пробиваемым лицом. Услышав согласие Мэри на все предприятие, словно только его и дожидаясь, он просто прошел к лестнице, чтобы вновь схорониться у себя в кабинете.              Вскорости Ми проводила брата. Ей уже не терпелось собирать чемодан, но кое-что её все еще беспокоило. Поднявшись на второй этаж, первым делом она поспешила в кабинет мужа, чтобы вежливо постучаться и тихонечно приоткрыть дверь.       – Привет. К тебе можно? – спросила она, еле показывая голову в проеме.       – А, да.       Том аж подскочил от её голоса и стал копошиться. Его кресло стояло ровно вполоборота к входу. Очевидно, до того, как его побеспокоили, он сидел в прострации, о чем-то напряженно думая. Но на чужих глазах сразу стал брать в руки какие-то бумаги, еще больше отворачиваться от двери, делая вид, что рассматривает документы на свету окна.       Мэри мгновение смотрела на всю эту череду попыток скрыться от неё. А потом негромко произнесла:       – Джо приглашает меня на неделю к себе.       – Да, я знаю, милая, мы с ним это обсудили. Если тебе хочется, я не имею возражений, – затараторил он, как-то тревожно поглядывая на жену из-за плеча.       – Скажи, я тебе мешаю?       Ми произнесла эту фразу очень ясным тоном, понимающе глядя на его испуганно округлившиеся глаза напротив.       Она отдавала себе отчет, что, похоже, входила в противоречие с работой Тома. Мэри казалось, что она делала все, лишь бы минимизировать эти проблемы. Однако Джо пришел сегодня с «одобрением Томаса», чтобы предложить полностью убрать её из дома. Если бы это помогло все решить, для Ми это стало бы настоящим счастьем, но хотя бы напоследок ей нужно было услышать это от мужа. Ведь, в сущности, кто знает, насколько действительно она останется у брата?       – Нет, – выдохнул Том, весь сгибаясь, как будто его ударили в живот. – Нет, солнце. Просто... – он, пытаясь сформулировать, провел рукой по волосам. – Джо прав, тебе будет веселее у него. Я совсем не хорошая компания для тебя, видно же, как тебе со мной... скучно.       Томас говорил так ласково, как только мог, чтобы если не словами, так голосом показать, что он не лжет, что он никогда бы не хотел отпускать её, просто боится спорить с Джо. Прямота не была его сильной чертой – как будто его работа со словом всегда требовала больше пышности, изворотов. Прямота была больше подвластна Мэри, работающей с сухим словом науки – она почти никогда не стеснялась спросить в лоб, если считала это правильным.       Ми слабо улыбнулась, опустив глаза в пол, после чего кивнула.       – Хорошо.       И не говоря ничего сверх, закрыла дверь.       – Черт.       Раздалось в тишине кабинета Томаса. Хуже не придумаешь.              И на следующий день где-то во время обеда мистер Маккензи сидел у себя же прямо рядом с окном. Он с напряжением думал о чем-то, кажется, пытался что-то придумать и не мог спуститься на первый этаж. Том слышал, что Ми уже сошла вниз и наверняка спустила и вещи тоже. Но он не мог пойти к ней и делать вид, что все в порядке. Не мог и пытался себя уговорить.       Впрочем, когда черный Купер Джозефа остановился во внутреннем дворе, Томаса как ударило током. Он побежал к Мэри сломя голову и, найдя её внизу, в коридоре, стал отчаянно обнимать и целовать без конца. Его не останавливала ни странность ситуации, ни Джо, который стрял в дверях и с открытой злобой сверлил его спину. Том продолжал повторять:       – Я так буду по тебе скучать, солнышко, так скучать. И по тебе, Эли. Каждый день буду звонить, и ты мне тоже, хорошо? Ни секунды не проведу, не думая о тебе.       Пока Ми с силой цеплялась за его рубашку и принимала прощания.       Томасу было так страшно. Расставаться с ней, отрывать от себя. Даже если они не виделись в самом доме, он все равно считал, что хоть немного за ней приглядывает. А как же он будет теперь? Было трудно даже представить, хотя это всего лишь одна жалкая неделя. И Томасу было так стыдно. Опять. Опять его заставляет одуматься и исправиться разлука с Ми. Внешний фактор, в этот раз спровоцированный сознательным действием другого человека. Это повторение было уже пугающим.       И если хоть тень подобной мысли возникла бы тогда в голове Мэри, она тут же устроила бы ему скандал – не стесняясь ни улицы, ни брата, ни времени, ничего. И уж точно никуда не поехала бы. Но что действительно творилось в её голове, было непонятно. Она как лодка качалась между волнами, и со спокойной благодарностью слушала отчаянно волнующегося мужа. А потом даже не обратила внимание, вся поглощенная собакой, на красноречивые переглядывания мужчин и холодное прощание Джозефа, на которое Том вовсе ничего не ответил.       Ах, как же он жалел, что сам не вызвался подвозить Мэри, что не мог побыть с ней хоть на десять минут дольше. А потом сам корил себя за то, что все утро её избегал, лишь бы не расчувствоваться перед ней и своим видом не вынудить остаться.       Томас шел за автомобилем до самого конца и махал рукой, пока Купер не поехал по Хилл-роуд, а улыбающееся личико Ми и её качающаяся на прощание кисть вместе с собачей мордой в заднем окне машины не стали точкой на горизонте.       Вечером того же дня после телефонного разговора с женой, где он внимательнейшим образом выслушал все обустройство и все сделанные дела за кусочек дня, Томас открыл бутылку виски и выпил столько, чтобы как можно быстрее и бездумнее уснуть.       А Мери, выслушав грустный вздох мужа и его тяжелое «пока, самых счастливых снов», положив трубку, впервые за всю беременность бросилась в слезы такой силы, что весь дом успокаивал её пару часов к ряду.       

~

      – М, – Джо удивленно вскинул бровь, прищурившись глядя на гостя. – Ну здравствуй.       – Здравствуй, – широко и довольно хищно улыбаясь, ответил Томас.       Он стоял на пороге дома Холли с цветами, бритый, с иголочки одетый, и ждал, когда его пропустят внутрь.              Ми пробыла у брата ровно неделю. Во все это время она была беспрецедентно весела и довольна (за исключением вечера первого дня). Джо никогда не видел сестру такой милой и улыбчивой. Мими всем видом показывала какую-то заразительную радость. И даже с Патти они спелись, как единое целое. Словно её подменили, ей богу.       Каждый день Мэри утром и вечером разговаривала с Томом – и он тоже наслаждался её упоенными рассказами о простейших приключениях дня, к примеру, прогулок с Эли в новом парке или фильме, который они смотрели вечером. И Ми сама же с удовольствием устраивала какие-то веселые варианты времяпрепровождения – от совместной готовки до бурных дебатов. И все это поддерживалось не просто потому, что надо было, что она в сущности была у Холли, чтобы найти приют, а потому что действительно всем было интересно вместе.       И это не случилось с ней как-то вдруг, все последние два месяца Мэри такой и была, но сейчас особенно для Джо и Тома это казалось чем-то «вдруг», чем-то внезапным, чуть ли не «вопреки».       И Ми очень ждала Тома.       Она каждый вечер извинялась, что не с ним, говорила, как ей его не хватает. В каждом телефонном звонке она словно демонстрировала свою крепость, позитивность, что она никогда не грустит, нисколько не винит мужа и наоборот укоряет себя – словно это была точно выверенная картинка. А он даже тут не видел подвоха – он и не должен был. Том кусал локти и отчаянно повторял за ней то же самое, о том, как он жалеет и скучает.       Джо запретил ему появляться в своем доме хотя бы неделю. Холли планировал держать сестру у себя примерно дней десять, но Том был совсем не согласен на такой срок. Прождав ровно отмеренное время, он явился на пороге во всеоружии и с непробиваемой уверенностью – теперь противоречить ему было бессмысленно.              – О, привет! – крикнула Патти, появившись где-то в конце коридора. – Давай быстрее сюда.       – Кто там? – раздался совсем тихий и приглушенный вопрос из глубины дома.       Но Том узнал голос Мэри.       – А это я! – крикнул он, залетая в дом, не дожидаясь, когда Джо по всем приличиям его впустит.       Томас забежал в гостиную и встретил свою жену, лежающую на диване, уютно укрытую пледом и бесконечно тепло улыбающуюся.       Он увидел её впервые за неделю – а казалось, прошел месяц. Личико у Ми так посвежело, расправилось – она явно отдохнула, и сладкий румянец разлился по её щекам.       – Томми! – она протянула руки вперед.       – Привет, моя хорошая! – он потянулся обнять её, перегибаясь через спинку дивана. Тут же вокруг них заплясала Эли. – Я так соскучился. Как ты? – он наконец опустил взгляд на прыгавшую на него собаку. – Да, и ты как тут? Как наша собака? Не ожидала меня уже увидеть, м?       – Ты знаешь, как я, а вот ты побрился, почему ты мне не рассказал? – Ми спрашивала так игриво и смотрела на него так ласково.       Боже, его всего целиком сейчас почти дергало от того, как он мог допустить, что то, что сейчас происходило, вообще, черт возьми, происходило.       – Я не хотел, чтобы ты укололась.       – Ах, мне так нравилась твоя борода! Я не переживу еще раз период запущенной щетины.       Мэри хохотала – и хохотали все: Том, который нагнулся, оперевшись о спинку дивана, словно склоняясь перед ней, Патти, которая стояла у кресла и наблюдала эту нежную картину влюбленных, и только Джо с опаской поглядывал на гостя, стоя на пороге.       И, наконец, наговорившись еще немного глупостями, Томас мягко провел пальцем по щечке Мэри и произнес:       – Ну что, Ми, пора собирать вещи.       Даже игнорируя приличествующий ситуации чай.       – Да? Сейчас? – вскинулась она и перекинулась через спинку дивана. – Дуду, можно же, да? Ты не обидишься?       У них оставались невыполненные планы. Джо, конечно, рассчитывал так оставить сестру дома, но та сама хотела домой, как казалось, да и Томас скорее подерется, чем уедет без неё, по глазам было видно…       – Нет, если Том обещает вести себя хорошо, – он улыбнулся и вновь пристально посмотрел на друга. – В конце концов, ты к нам еще придешь в гости.       – Конечно! – Ми вскочила, подбежала к брату, чтобы поцеловать его в щеку и убежала наверх.       На мгновение повисла тишина.       Томас выпрямился и нагло посмотрел на Джо.       – Можешь меня не поучать, Холли.       – Я надеюсь.       Холодно ответил тот.       Впрочем, их тут же прервала Патти, которая стала что-то рассказывать Тому и что-то спрашивать у Джо. Было ли это специально или случайно, но гениально – определенно.       И уже через пару минут на лестнице появилась Мэри, держа чемодан двумя руками и кокетливо поднимая плечики:       – Я все. Уж простите, но этот отъезд был несколько очевиден.       – Моя девочка! – рассмеялся Том и поспешил забрать у неё сумку, попутно поцеловав.       В этот момент они выглядели ну совсем как влюбленные подростки, только начавшие встречаться – если бы не животик Ми, все же слегка проступающий из-под юбки платья.       – До свидания, спасибо за такой теплый прием.       – Тебе спасибо! Было так весело.       – Я был очень рад снова с тобой немного пожить.       Мэри попрощалась и поцеловалась с хозяевами дома, и взяла Тома, деловито стоящего в стороне и тоже что-то важно поддакивающего, под руку.       Наконец-то они шли домой на Хилл-роуд. Мистер Маккензи был в восторге. Он действительно успел соскучиться, он был счастлив, что такой поход в гости стал отдыхом для жены и она хороша себя чувствовала, и больше всего он радовался тому, что все обдумал. Да, стыдно признавать, но этот перерыв стал и для него полезным – полезной встряской. Но обругал он себя уже достаточно – теперь оставалось только бессовестно пользоваться выгодами от этой ситуации, ведь не всегда стоит анализировать и оценивать каждую деталь.       – Ой.       Мэри и Том шли к выходу, как вдруг та остановилась.       Её «ой» прозвучало спокойно и ровно. Знак удивления был недостаточно ярким, чтобы вызвать резкую тревогу, но все вокруг посмотрели на Ми.       Она замерла в той же позе, в которой её нашла причина остановки – глядя прямо перед собой, одной рукой хватаясь за локоть мужа, а вторую держа на чуть выступающем животе. Наконец, Мэри перевела взгляд на мгновение куда-то в пол, а потом посмотрела отчего-то на брата. Джо нахмурился и вопросительно наклонил голову – его смутило то, как пораженно смотрела сестра.       – Пошевелился, – произнесла Ми, вскинув бровь, и улыбка поползла по её губам.       – Как пошевелился? – вскинулись мужчины почти одновременно.       – Как здорово! – в противовес испугавшимся парням легко и радостно воскликнула Патти.       Томас сразу кинулся на колени и стал прикладывать ухо к животу, а Джо сделал нервный шаг вперед и чуть протянул руку, впрочем, не решаясь прикоснуться. И даже Эли старалась носом протиснуться к хозяйке.       – А я, а я? – Патти подскочила последняя, и не найдя свободного места у Ми, встала за её спиной, кладя руки ей на плечи.       А Мэри хохотала до ужаса и думала, что сейчас упадет.       – Мальчики, он пошевелился, а не начал пинаться! – произнесла она сквозь смех. – Вы его еще не почувствуете!       – Ужас! Не пугай так! – вздохнул Том, вставая с колен и поддерживая Ми, которая никак не могла успокоиться – её так развеселил этот ажиотаж и испуг из-за естественного процесса.       И даже Джо как-то недовольно перемялся с ноги на ногу, словно подтверждая мысль друга.       – Нет, на самом деле, вот тут все должны выдохнуть с облегчением, – возразила Мэри и погладила свой же живот. – А то он как-то поздно задвигался, должен был раньше.       – Вот, видишь, как правильно было приехать ко мне, – неожиданно даже для себя выпалил Джо.       – Нет, наоборот, как хорошо, что приехал я, – выдал Томас.       – Ну брейк, ребята, – развела руки Патти.       А Ми в этот момент вновь хохотала на плече у мужа.       Какие же они еще были дети.       

~

      Вечером того же дня. В свежей постели, которую Том старательно готовил накануне.       – Наконец-то, – с довольной развязностью вздохнула Мэри, выходя из ванной и ныряя под родное пушистое одеяло.       – Согласен, – нежно глядя на неё, произнес Томас, уже лежавший на кровати и начавший поправлять и лучше устраивать вокруг неё одеяло.       – Хорошо все-таки домой вернуться. Я соскучилась по твоему храпу, – всё с той же кокетливостью сказала Ми, принимая ухаживания.       – А я по твоему острому языку, – он поцеловал её.       В весь вечер Томас был тем самым гиперопекающим мужем, каким когда-то сделался в конце прошлого года. Это было категорически не этично, если начинать задумываться, но в данном случае смущало другое: сколько бы он ни хлопотал, он не встречал ни малейшего противодействия. В прошлом году за любое чрезмерное проявление, переходящее сложную грань «comme il faut», его старались осадить, вернуть в рамки, чтобы он ни в коем случае не заврался или не сделал что-то, что могло стать обидно исчезнувшей привычкой. Сейчас все допускалось словно сквозь пальцы, словно Ми было чуть-чуть все равно, что он делал, словно он не стал вновь странно заботливым так фальшиво, топорно. Она на все благосклонно и в основном тихо улыбалась, может быть в чем-то даже порой нервно.       Обиделась ли Мэри? Защищалась ли она так? Непонятно. Но Томасу казалось, что он чего-то не находил в её лице, что было там обычно – и никак не мог объяснить что. Впрочем, настаивать он совершенно не имел права, и единственное, что ему оставалось, всеми силами показывать свою работу над ошибками, а заодно попытаться разговорить Мими. Подумать только – она и не хотела обсудить все произошедшее, несмотря на все намеки Тома? Чертовщина.       – Ну что, ты хочешь спать? – спросил мистер Маккензи, разглядывая лицо жены, даже, скорее, любуясь им.       – Не сильно, – она пожала плечами.       – А я, мне кажется, во всю ночь не усну, буду за тобой следить.       Вот. Пошлейшая фраза. Он сказал её от чистого сердца, но как будто чуть специально, чтобы посмотреть на реакцию.       – Смотреть, как я сплю? – хихикнула она.       Нет, вообще не покривилась – странно.       – Как ты себя чувствуешь? – спросил Томас, наконец, ложась.       – Который раз за вечер ты задаёшь этот вопрос? – Мэри хитро прищурилась. – Ах, нет, подожди! Я все поняла. Тебе интересно, шевелился ли снова малыш.       – Ну, разве что са-амую малость.       – Ты действительно думаешь, что я бы тебе не сказала, если что?       – Я не знаю.       Ответил он, так честно глядя на неё своими ясными глазами, и все его лицо было окрашено такой ласковой улыбкой.       У Ми ёкнуло сердце. На мгновение она не нашлась, что ответить, слишком засмотревшись. Нос защипали глупые слезы – ей так не хватало этого лица во весь прошедший месяц с небольшим, и она никак не могла поверить во все, что происходило. Как будто всего в совокупности было слишком много.       – Не переживай, я обязательно тебе доложу. Разбужу среди ночи, если что-то почувствую, – съязвила она и чуть отвернулась, поправляя то ли одеяло, то ли еще что, чтобы смахнуть с себя морок.       – Мими, – позвал её Томас и, встретив вскинутые в немом вопросе брови и слегка холодные глаза, продолжил. – А расскажи еще раз, каким будет малыш?       Он не мог. Сегодня первый раз пошевелился их ребёнок, а они играют в кошки-мышки – ведь, казалось, каждым взглядом или жестом она чуть отталкивалась от него. И это было таким чудовищным упущением, что он почти выл от досады.       Да и вопрос как-то вырвался сам собой.       – Ну... – протянула Мэри и провела рукой по животу, взглянув туда, где должен был находиться будущий подданный королевы. – Определенно очень красивым, я должна сказать честно.       Оба засмеялись.       – Цвет волос, глаз мы уже определили...       – Как думаешь, будет мальчик или девочка? – просил он.       Они не часто поднимали этот вопрос. Словно им было все равно – они кого угодно любили бы одинаково. Но все же.       – Мальчик, – Мэри ответила уверенно, так же, как и в первый раз два месяца назад. – Я хочу мальчика, значит, будет мальчик.       – Ну я бы так не зарекался... – криво ухмыльнулся Томас, подсаживаясь повыше.       – А я хочу поиграть в фортуну. Хочу бросить вызов. И разрешаю протоколировать мои слова сколько угодно. Хочешь, как перед свадьбой поспорим на двадцать фунтов?       Её глаза загорелись азартом. Но уже каким-то другим – домашним.       – Нет, я тебе верю.       – Как хочешь, – она пожала плечами.       В её гордом профиле на мгновение отразилось что-то по-матерински озабоченное.       – А имя? – не унимался Томас. – Ты наверняка уже придумала.       Ему не терпелось. Тем более что тема была довольно важной.       – М, – Мэри закусила губу, пытаясь сдержать лукавую улыбку. – Если честно... Мне хочется назвать его Генри.       – А на случай девочки ты не стала страховаться? – он каверзно вскинул бровь.       – Мне трудно придумать! – честно воскликнула Ми, явно делясь наболевшим. – Я как что ни представлю – это обязательно какая-нибудь родственница.       – Пх, а что в этом такого?       – Не хочу. Хочу что-то новое. Если это мальчик, то так как будто и надо – все называют мальчиков как отцов. И я даже не против дать сыну второе имя Чарльз, если ты не будешь возражать, – так звали отца Мэри. – Хотя Питер меня тоже устроит. Но с дочерью – нет. Ей нет необходимости кого-то повторять.       – У тебя на неё большие планы? – ухмыльнулся он.       – Потом.       Она покачала головой и отвела озабоченный взгляд. Не хотела делиться и планировала еще обдумать этот вопрос – Том сразу понял, и это его развеселило, хоть и царапнула опять эта закрытость.       – Двоих? – безошибочно определил Том значение паузы.       – А почему нет? Лучшее количество детей на семью. Я пойму позже, стоит ли оно того, но сейчас я этого хочу.       Мэри говорила мягко, но с чувством и уверенность с небольшой долей приятного волнения, азарта была в её глазах. И это так ей шло.       Они оба выросли в семье из двух детей. У Тома был старший брат, у Мэри младший. Мысли о втором ребенке они еще ни разу не озвучивали до этого, но те, похоже, уже посещали будущую мать. Впрочем, это был разговор на долгую перспективу, и было приятно, что они все еще располагали временем.       – А если я скажу, что сам думал об именах? – он зацепился внимательным взглядом за её профиль.       – Да ладно? Расскажи! – воскликнула Ми.       – Если мальчик, то я думал о Майкле.       – Как мило.       – А если девочка...       – Подожди, это же не будет Джозефина? – она обеспокоенно посмотрела на него и приложила руку к груди. Ей был памятен тот день, когда они выбирали имя для Эли. И она серьезно переживала за дочь.       – Нет, – рассмеялся Том.       – Ты прям уверен?       – Уверен! Ты дашь сказать?       – Все, все, а то я напугалась.       – Шарлотта.       – Лотти? – заинтересованно вскинула бровь Мэри.       – Или Шарли.       – Хм, красиво, – она нежно провела рукой по своему животу, разглядывая его. Это имя было очень в стиле Томаса – но не такое уж и плохое. Ми вдруг хитро выдала: – Тебе Ник подсказал?       – Нет, я сам придумал! Ты в меня не веришь? – он от возмущения аж подпрыгнул.       – Абсолютно, – улыбнулась та.       – Чудовищно, – Томас сполз по кровати вниз еще больше, в подушки и одеяла, и недовольно скрестил руки на груди.       На мгновение они замолчали. Было тихо и тепло. Но на грудь продолжали давить какие-то чувства и случайные мысли. Было беспокойно.       – А скажи, кем он будет?       Том почувствовал, как задышал чуточку быстрее. Это было лучшее место для фантазии – имя, внешний вид, пол. Когда как не сейчас поговорить о таком?       Ми посмотрела на него и улыбнулась, покачав головой.       – Нет, прости, я не думаю, что смогу родить новую звезду творчества.       – Но ты у меня такая талантливая! – по-доброму удивился Томас.       – Нет, скорее всего, он будет у нас таким же простым ученым. Не переживай, у этого тоже есть много плюсов. А вот что может выйти из девочки... не знаю.       – Что же ты так загадочно скрываешь под девочкой? Новую мессию? – ухмыльнулся он.       – А вот не скажу, – вновь закокетничала Ми, капризно вскинув ручками. – Не скажу и все. Тайна.       – Ладно-ладно. Но неужели это всё – только наука? Ты не захочешь отдать его куда-нибудь еще? – мистер Маккензи заинтересованно наклонил голову, стараясь заглянуть в лицо жены, опущенное вниз. Даже сама миссис Маккензи наукой никогда не ограничивалась.       – Хм. Не знаю, а что бы ты хотел?       – Я?       Ми как будто не решалась сказать. Конечно, она думала о таких мелочах. Это же было так весело, хоть и в корне неправильно, строить такие ожидания. Но почему бы не помечтать? Она понимала, что муж хотел от неё именно этого и, очевидно, интересовался, прежде всего, её мнением. Ей это льстило, но ведь она была тут не единственной. Во всяком случае, она надеялась и хотела услышать это больше, чем сказать сама.       – Все, что захочет его мама. Ты, очевидно, знаешь его куда лучше, чем я.       А вот ему нужно было разговорить её.       – Тогда... – начала Мэри. – Я думала о музыке. Не знаю, как ты...       – Давай, я, конечно, не против, – тут же подхватил Том. Похоже, в каком-то смысле, ему это понравилось. – Выберем хорошую школу или репетитора, в отличие от моего. Ну и, я уверен, ты будешь совсем другой мамой. А я смогу помогать.       – А тебя, прям, заставляли? – тихонечко спросила Ми.       Проклюнулся живой интерес. Не часто Том об этом так говорил.       – Она – да, – кивнул Томас и как-то криво улыбнулся. – Когда она ушла, мы с папой поговорили и решили, что мне лучше доучиться. Вернее, он меня уговорил, – мистер Маккензи вдруг хмыкнул. – Я, знаешь, на выпускном экзамене так хотел выйти и демонстративно завалить выступление. Устроить настоящий скандал. В её честь, как будто она могла увидеть. Но струсил. Решил, что нечестно это будет перед преподавателями и папой.       Договорил и бросил смущенный взгляд на Ми – расчувствовался, наговорил лишнего. Неправильно. А она в ответ посмотрела с таким сочувствием, с такой любовью – ведь, пока все еще её мальчик был перед ней как на ладони.       Кажется, именно сейчас лед тронулся окончательно. Томас увидел в глазах напротив то, чего ему недоставало – такую очень особенную серьезность, больше показывающую, что все эмоции на лице были взаправду. Ми окончательно вышла из образа наигранной веселости. Вот теперь в мягком свете прикроватной лампы Том видел её всю.       – Мэри, я буду очень хорошим отцом, – отчего-то выдал он, энергично повернувшись к ней корпусом. – У меня был такой хороший пример. Для меня— Для меня папа значил всё, я не знаю, как я бы без него... Я буду очень стараться. А если сын, то я только еще больше...       – Я верю, верю, милый, – Ми нежно провела рукой по его голове.       – И мужем тоже. Прости меня, солнце, – выдохнул он, падая головой куда-то ей под бок, выдавая последнее, что было на уме.       – И меня тоже.       – За что? – он пронзительно посмотрел на неё. – Это же я—       – Мне кажется, Джо уже достаточно с тобой об этом поговорил? – Мэри закусила губу и вскинула бровь, убирая руку. – Я не хочу об этом больше.       Вот оно как – она все знала. И что же тогда все это значило? Все-таки театр? Зачем?       – Подожди.       Здесь и сейчас они были вдвоем. Томас почувствовал это явно и наверняка даже не догадался, что это было именно то, о чем говорила его жена пару месяцев назад. И его интересовали их отношения в первую очередь, она и её мысли.       – Я же все понимаю, – вздохнула Ми и начала говорить, хотя секунду назад этого, вроде как, не хотела. А может быть, не хотела и теперь. – Мэт очень много значит для тебя. Он был раньше меня, а с этим уже ничего не сделаешь – дружба ничем не хуже любви. Я никогда не пыталась поставить нас на одну ступень. И не буду. И не буду тебе мешать.       – Боже, Мэри, о чем ты говоришь? Ты никогда мне не мешала!       – Но ведь работа стала важнее сейчас. А я… – она отвела взгляд. – Я сама тоже справлюсь. А ты пока решай. Ведь всё всегда было твоим выбором.       Туманно изъяснилась она и замолчала.       Томас, тревожно глядя в сторону, обдумывал её слова – в них было столько: и от вывернувшейся в чужих словах его собственной установки, и до таких актуальных и сильных слов о выборе, что ввели его в ступор. Тут Мэри внезапно даже для себя рассмеялась.       – Опять слишком заумно? – спросила она, беря его за руку.       – Нет-нет, прости, – Том закачал головой, оставляя даже попытки оправдаться. Сейчас предстояло нечто более важное. – Ты мой выбор. Просто на какой-то момент мне показалось, что можно сразу...       – Не объясняй. Я и это понимаю.       Мэри посмотрела на него с теплой улыбкой. Это была правда. И Томаса это схватило за сердце с такой силой, что он даже не мог бы в этот момент сказать, что почувствовал. Его нижняя губа дрогнула, и вперед своих мыслей он выдал:       – Тогда можно сказать тебе, что я принял решение?       – Да? – Мэри ласково и явно заинтересованно попросила продолжить, сжав его пальцы. В глазах задрожала надежда.       – Все случится не так быстро, как нам бы хотелось... но зато наконец-то все станет понятно, – твердо произнес он.       – Расскажешь? – мягко спросила Ми.       И в спальне начался маленький сговор, темой которого стало уже более близкое будущее и план, окончательно развязывавший руки и напряжение в настоящем...

~

      – Значит так?       – Нам же необходимо завершить контракт.       На той стороне провода прошелестела помехами длинная пауза.       – Не будет трудным найти пару старых зарисовок и написать из них, скажем, три рассказа, – невозмутимо продолжил Томас.       – Ты даже не будешь пытаться? – на мгновение прервал его Мэтью.       Маккензи холодно улыбнулся.       – Зачем.       – Ты прав, – выпалил Уэлсли и бросил трубку.              Так, если не практически, то морально кончилась история тандема «Уэлсли&Маккензи».              Пока Томас сидел дома в одиночестве, он имел время, чтобы подумать и – куда более важно – придумать.       Он много писал – и практически дописал то, что мучал уже пару лет. И это натолкнуло его на новый и, как всегда, простой взгляд на ретроспективу последних лет.       А не пора ли заканчивать этот творческий дуэт? Что если единственный шанс его исправить – закончить?       Безумие, не правда ли? Дойти своим умом до того, что то, что он реанимировал без малого год – не спасти. До того, что то, что ему говорили по кругу другие, теперь план его действий. Хм, да это почти предательство. Если не Мэтью, тогда точно самого себя.              Приехав со съемок, Том и Мэт, казалось, почти ненавидели друг друга. Нет, не казалось – такое не могло казаться. Впрочем, отрицать факт того, что они упивались тем, как ругались, было трудно. История повторялась: если Мэри в конце марта 1964 года нашла себя в ситуации начала 1962 года, то Томас погряз в лете 1963 года. И не сказать, что хоть кому-то от этого было хорошо.       Первые две-три недели они почти не разговаривали – а если созванивались, умудрялись очаровательно и жестко друг друга оскорбить. И как раз к исходу третьей недели, уже после разлуки с Мэри, Томас позвонил соавтору, чтобы поставить вопрос в разделанном до костей виде.       Ситуация была следующая. Тогда, в далеком 1961 году, в самом его конце, «Уэлсли&Маккензи» подписали контракт с издательством на пять книг. К тому моменту было готово четыре – самых разных видов и формаций, в частности последняя еще валялась на редакторском столе. Оставалось написать одну, и дальше они могли с чистой совестью разбежаться – на время, навсегда, не важно. Но здесь и сейчас Томасу критически была необходима эта свобода.       Здесь на руках у него уже была беременная жена, через примерно месяца полтора уходящая с работы и требующая его полноценного участия – а дальше будет ребенок. И дальше не могло идти и речи о бесконечных ссорах с переростком на том конце проводов, главнейшая цель которого была поизворотливие обозвать его. Да, это было мило, больно, с огоньком, своей особой изюминкой последние месяцы, но времени на это больше нет. Томас увидел это с прозаичной серостью включенного света ночью, открывающего сознанию, что монстр в углу комнаты, как бы ни хотелось, – просто куча тряпок на вешалке. Поэтому единственным выходом из ситуации было предложено написать по несколько рассказов и сделать из них сборник. Практика у них была – в этом ТЗ не было ничего, что они не смогли бы сделать и сделать раздельно.       Да, Томас обожал работать с Мэтью. Да, это было что-то священное для него и, да, если бы ему предложили вернуть все по взмаху волшебной палочки, конечно, он бы согласился. Но волшебница-крестная сильно опаздывала, да и он не родился Золушкой, чтобы получить такую радость. Оставалось только с болезненной трезвостью, как на подсвеченный ярким солнцем снег, взглянуть на реальность и понять, что с появляем Элис Мэт испортился окончательно. Его могло шатать от одной крайности в другую, но пока на соседнем стуле будет сидеть эта женщина, Томас никогда не будет чувствовать себя как раньше. Их мир безнадежно разрушен. Разорвать такое требовало чудовищной головомойки и отчаянности – разрушить то, что ты начал сам, что так хотел сам, а в итоге сам в этом запутался. Но было предпринято достаточное количество попыток, чтобы сейчас все бросить – как больно ни было бы.       Мэта это предложение объективно шокировало. Он разозлился пуще прежнего, и Элис где-то там, в их доме, пришлось прослушать пару истерик от него. Но в конечно итоге, устроив дополнительную выволочку Томасу с перечислением длинных претензий к концепции, он согласился. Они очень условно утвердили темы рассказов и стали писать.

~

      В это время в доме на Хилл-роуд все начинало происходить с какой-то новой скоростью – очень быстро и «да как всегда» одновременно.       Мэри и Томас вскорости смогли сойтись на естественной ноте, хотя, чем дальше, тем больше мистер Маккензи хлопотал вокруг своей миссис. Ему доставляло удовольствие бегать по её хотелкам – он так отвлекался от всего на свете.       Весь апрель Мэри, конечно, отчаянно донимали по поводу шевелящегося малыша. Окружающим – и будущему отцу в особенности – все не терпелось почувствовать это самим. Когда же к началу мая Мэри начала ощущать, что её уже конкретно пинают – началась настоящая охота.       По странному стечению обстоятельств, когда бы Ми ни чувствовала или ни ой-кала на новый толчок, Томас никогда не мог подоспеть, чтобы его захватить. В какой-то момент, это даже стало местной шуткой, что только раздражала мистера Маккензи, но поделать с этим ничего нельзя было.              Майский день. Выходной. Смех в гостиной.       – А я ему и говорю, что имею небольшие затруднения с этим бытовым действием. Так надо было видеть его лицо!              В этот раз в доме Маккензи образовалась небольшая семейная сходка: тут были и родители Холли, и Джозеф, и даже каким-то образом очутился Николас, прилетевший на пару дней из Франции.       Мэри гордо восседала посередине дивана, рядом с мамой и папой, а братья разных семейств, но тоже теперь родственники, сидели в креслах. Эли полностью сдалась в руки отца Холли, а Ник мастерски обрабатывал кошек, которые беззаботно разложились вокруг него – чем, на самом деле, глубоко поражал Ми, которая до этого считала, что она лучше всех их обхаживала. Томас в это время стоял в коридоре и одним ухом слушал, что творилось в гостиной, а вторым следил за грузчиками.       – Ну, это еще ничего, – махнул рукой Джо на рассказанную сестрой историю.       – Все равно же потешно.       – Это правда.       – Том, как у тебя там? – крикнул в коридор Ник.       – Все в порядке. Рабочие просто возятся долго.       – Это же по поводу детской?       – Да.       – И что вы решили устроить?       – Где, для начала.       – Ну, мы устроим детскую там, где теперь уже был мой кабинет, – начала отвечать Мэри на заданные вопросы.       – Поближе к матери? – рассмеялась мама Холли.       – Вообще-то да, – улыбнулась дочь. – Так проще, мой кабинет ближе к спальне. Ну и еще мой муж разрешает мне любые хотелки – да, муж?       – Да, – Том показался головой в гостиной и улыбнулся.       – А кабинеты как теперь? – спросил Джо.       – Я займу гостевую спальню на втором этаже, и справедливость наконец торжествует, – заявила Мэри. – Потому что кабинет Тома всегда был больше моего, а гостевая – больше его кабинета.       – А как планируете оформлять детскую? – поинтересовалась мама Холли.       – Да пока никак, – пожала плечами Ми. – Ну, я там что-то выбрала – шкафчики, столики, кроватка. Но пока так. Хотя я, на самом деле, очень рада, что нам не придется собирать все эти кровати и шкафчики самим, – она приложила руку к груди.       – А что, я бы посмотрел на Тома с отверткой и молотком в руках, – Джозеф изобразил руками соответствующее действие с молотком, вызвав общий смешок, и полез в карман за сигаретами.       – Ничего интересного, на самом деле, – мягко заметил Николас.       – Ник! – возмущенно воскликнул Томас из коридора. – Я вас, вообще-то, слышу.       – Ой, Дуду, потуши сигарету, пожалуйста, – воскликнула Мэри, унюхав дым.       – Да, не надо курить при беременной женщине, – заметил папа Холли.       – Да не в этом дело, – махнула рукой та. – Мне просто в последнее время так хочется этой гадости, не могу. Том когда приходит домой с улицы, он весь прокуренный насквозь, и меня так тянет залезть к нему в карман пальто и стянуть пачку. Аж чешется все.       – Ну а в чем проблема? От одной вреда не будет, – поинтересовался Джо, обстукивая зажженный край сигареты в пепельнице, чтобы потом её спрятать.       – Нет, я дала себе слово не курить всю беременность. Ну, всю ту её часть, что я знала, что беременна.       – Азартный ты человек, – покачал головой Джозеф.       – Нет, ты права, Минни, – одобрил её Николас, нежно улыбаясь. – Это совершенная гадость, курить вообще плохо.       – Сказал он и пришел с самым дорогим европейским табаком, – съязвила Мэри, хотя ей было приятно, что Николас с ней согласился.       – Я вообще-то тебя защищал! – рассмеялся он.       – А ты у нас в ищейки записалась? Неужели на нюх определила? – изумился Джо.       – А тебя я вообще сейчас с твоим американскими Мальборо выгоню, – вдруг резко метнула на него взгляд Мэри, конечно же шутя. – Никакого патриотизма!       – Я только попробовать взял!       И раздался очередной всплеск смеха.       Томас стоял в коридоре и прислушивался к их разговору. Он самоотверженно принял на себя обязанность присматривать за тем, как рабочие носили мебель туда-сюда, но, если честно, сейчас делал этот откровенно плохо. Том словно спрятался от всех, тут, за стенкой, и думал о чем-то своем: последнее время вообще, если он не был на чьих-то глазах, то постоянно думал. И, похоже, о чем-то невеселом.       – Ох, боже...       – Ой, сейчас-сейчас?       – Нет-нет, все в порядке.       Послышались тихие голоса из гостиной.       – Дай мне.       – Да позовите вы кто-нибудь этого простофилю.       – Том! Иди сюда!       Он сорвался с места так, как будто только что не витал в облаках. В гостиной Томас нашел всех вокруг Мэри, как вокруг какого-то идола – родители развернулись к ней, парни попадали на пол, заинтересованно вытягивая шеи. Жена замахала ему рукой:       – Подойти уже.       Схватила его ладонь и поспешила приложить к животу.       – Он запинался? – рассеянно спросил Том, только и успевая ногами дойти туда, где уже был корпусом, и сесть на корточки.       – Нет, запел, – рассмеялся отец Холли.       – Пап.       На мгновение повисла напряженная тишина. Томас с самым сосредоточенным лицом на свете прислушивался к малейшим своим ощущениям.       – И долго мы так будем? – шепнул Джо.       – Ну, Джозеф, – призвал к порядку Ник, смеясь.       – А что, я тоже хочу.       – Дуду, помолчи.       И вдруг Томас дернулся, чуть двигая ладонями в одном направлении. Глупость – если бы Мэри тоже не вскинула бровь и не посмотрела на мужа. Все молча наблюдали этот театр, пока мистер Маккензи наконец еще раз не перехватил руки и ослепительно улыбнулся.       – Почувствовал? – Ми сжала его запястья.       Вместо ответа Томас от переполняющего восторга кинулся её целовать.       – Не надо, – попыталась воспротивиться она, бормоча в поцелуй.       – Уже поздно стесняться, – рассмеялся он, отпуская жену, напоследок целуя живот и возвращаясь сидеть на корточках, рядом с ней. Хотя бы еще минутку.       – Неужели это произошло? – по-доброму хмыкнул Джозеф. – Казалось, легенды слагать будут.       – Это в кругу семьи, наверное, малышу понравилось, – очень мило заметил Николас.       – Это он возмутился глупости своего дяди, – возразила Мэри. – Не тебя, Ник.       – Мими! Я же тоже хочу! – воскликнул Джо под общий хохот.       – Хоти.       – А может быть, он хотел именно с дядей пообщаться? – не унимался тот.       – Он пока ничего не хочет.       В этот момент раздался какой-то шум в коридоре.       – Черт, – Том подскочил и убежал смотреть, что натворили грузчики. Слава богу, ничего серьезного...              И вот, вечер того же дня. Томас отправил тетушку-домработницу домой, убрал в гостиной после гостей, выкинул мусор, оставленный рабочими, и, наконец, закончил все дела. Перед тем, как пойти к жене, он встал посередине коридора и осмотрелся.       Тишина пустого первого этажа. В столовой и кухне открыты двери, и на просвет они выглядят как сбор всех видов бликов от уличного фонаря с его холодным белым светом. Тем не менее, картинка довольно уютная – безмятежная в своей нетронутости и приготовленности ко сну. С другой стороны гостиная – там горит один забытый торшер, который Томас сейчас выключит. Здесь уже свет теплый, множащийся в стеклах окон, рам на стенах и небольших зеркалах. Комната похожа на большой переливающийся пузырь, у которого нет ограничения в виде веранды – наоборот, сейчас там не дверь и окна, а море огоньков, в своих очертаниях повторяющих комнату.       Том хлопает сонными глазами и еще раз смотрит на все вокруг него. Под потолком темно, углы совсем скрылись и сам он стоит только в слабом отсвете. А отчего-то почувствовался такой прочный уют. На кухне он вот только что мыл посуду и расставлял все по своим местам – подумать только. Довольно нетипичная для него практика. Да и в гостиной, если задуматься, все стало совсем по-другому, если сравнивать с прошлым годом: появилось пианино, на стенах запестрили фотографии хозяев, тут и там раскидались подушки и пледы, которые до этого было страшно оставлять – все бы прокурили гости Томаса.       А теперь весь дом готовился к новому жителю. И это отражалось в самых разных мелочах – например, недавно они накупили фикусов и цветов и расставили по первому этажу, чтобы было «поживее». И поживее стало. А Мэри вообще на днях разрисовала стену в коридоре – нарисовала какого-то смешного монстрика, который очень понравился Нику.       Прямо здесь и сейчас Том почувствовал себя дома. В своей крепости, со своей историей, своим запахом и своим каким-то смыслом, наверное. Странно. Они живут тут уже года три, можно было и привыкнуть. Но все постоянно менялось.       Томас хмыкнул себе под нос. За эти три года произошло столько всего. У него как будто и не было времени на передышку. А сейчас все постепенно развязывается. Три года назад в Англию приехал Уэлсли. И они начали писать вместе. Теперь они заканчивают этот контракт, что Маккензи сам же инициировал, и он отчаянно чувствовал себя брошенным в море без спасательного круга. Три года назад была заведена Эли. А сейчас она уже знает столько команд и, в целом, такая умница. Три года назад в этом доме до ремонта даже планировка была другая, а теперь это точно его дом. А для одного маленького человека это будет дом, в котором он проведет детство.       Три года назад даже их отношения с Мэри совершенно не казались ему такими серьезными, какими он считает их сейчас. Ведь в начале 1961 года – ну что между ними было? Да, они жили вместе, ему было с ней удобно и приятно... на год раньше он уже успел побожиться, что жить без неё не может.       Забавно. Томас задумывался об этом сейчас, и ему стало действительно интересно – тогда, в августе 1960 года, он знал, что значит, «жить без неё не могу»? Да, говорил он тогда от сердца – но так можно много чего наговорить. «Можно быть очень сильно влюбленным в женщину, не желая провести с ней остаток жизни.» А вот жить без женщины, которая вытерпела все передряги, в которые он её втянул, так безостановочно восхищалась его текстами, принимала любые его капризы, доверяла ему и искренне любила все кем и в чем он был, как бы это ни выражалось – он понимал, как можно лишиться этого? Насколько можно было ему верить, насколько он был честен? Осознавал ли тот человек, что вообще значит любовь? Не то, про что он так красноречиво писал сотни страниц, чтобы их купили девушки в обеденный перерыв от нечего делать, а то, что он узнал на практике, глядя в по уши влюбленные глаза напротив – мучающиеся и дорожащие эти чувством не меньше, чем его собственные. А не просто играть с женщиной, потому что «нравится».       Томас вздохнул и улыбнулся сам себе. Ну что он мог сказать? Обвинять себя прошлого не очень приятное дело. А если на проверку все то, во что он верил когда-то, выходило чем-то сомнительным – какая веру ему настоящему? Только время рассудит. А пока он полностью признавал собственную беспомощность. Где правда, где ложь – ответы на эти вопросы ему пока недоступны. Зато в том, что он сейчас чувствовал безумную любовь – или он только выбрал это слово – к Мэри, он мог не сомневаться.       Порой, Томас с легким ужасом восхищался тому, насколько нуждался в ней. Почти боялся того, насколько её любил. Ведь, если прикинуть, все то спокойствие и хоть что-то уверенное, ради чего стоит жить, любить и стараться бить хвостом, он имел только благодаря ей. Всего-то та часть жизни, по которой судьбу человека во все времена считали успешной. Всего-то... сын. Или дочь. Такие мелочи, правда?       И так почти все «сюжетные линии» доходили до первой «кульминации» – с поправкой на качество и смысл истории. А впереди было туманное «продолжение следует». Наметить его в основных чертах представлялось возможным – но очертить ход его развития было недоступной роскошью.       Том прочистил горло и пошел выключать торшер.              В это время Мэри на втором этаже находилась в детской.       Голые стены терпеливо отражали театр теней, что отбрасывал её беспокойный силуэт, подсвеченный только одной старой лампой, стоящей посередине комнаты на полу. Пока что тут были только собранная кроватка и пеленальный столик.       Будущая мать успела и погрустить о своем переехавшем кабинете, и прикинуть, что нужно сделать с детской, и пофантазировать о чем-то другом, но сейчас остановилась у подоконника – и стояла без движения. И интересовал её далеко не вид из окна. Сразу разглядеть было трудно, но если присмотреться, можно было увидеть в её руках фотографию. Черно-белый портрет девушки, улыбающейся в камеру – улыбающейся точь-в-точь как Томас.       Эту карточку принес сегодня Николас. Не сказать, что Мэри его прям упрашивала – но определенно попросила. Можно было понять её интерес – да, мелко, в плохом качестве Ми видела маму Ника и Тома. Но это же так ничтожно мало?       Она не испытывала ничего личного к этой женщине. Много вопросов, но однозначно меньше, чем к ней имели её сыновья. Однако Мэри хотела хотя бы частично разгадать этот пазл – пазл прошлого её Томаса. Отрицать эту историю было бы глупо – равно как и залезать в неё больше разумного.       Внутренний код решить было трудно. Но её интересовали любые крохи – ведь главное задать правильный вопрос источнику? А дальше тот расколется как миленький. Так, во всяком случае, утверждали её коллеги. И прямо сейчас эта фотография давала ей много интересного – например, она никогда не задумывалась, насколько Том похож на маму. Ей как-то всегда казалось, что он определенно повторяет брата, а тот страшно походил на отца – та самая жесткая структура лица, выдающийся нос (у всех троих они были, впрочем, разные в деталях), ямочка на подбородке. А оказалось, что почти все, что было в лице живого – было от мамы. Мэри смотрела в простую картонку, обычную фотокарточку, и ловила себя на том, что не могла отличить отраженные на ней глаза от тех, что смотрели на неё каждый день последние пару лет. Глаза, губы, сама улыбка и, безусловно, цвет – волос, глаз.       Ми стояла и прикидывала, что могло означать то, что эта женщина – безусловно, красивая и очевидно не простая – сделала любимого ребенка – а он по всем признакам был продуктом больших чаяний – таким похожим на себя? Судьба ли это или отражение чего-то осознанного?       И все же Томас умудрялся не быть простой копией ни отца, ни матери, хотя оба в нем угадывались. Сделать такой синтез сложно, а зная, что в итоге из этого сына вышло... Имела ли мать что-то в виду и могла ли?       Значила ли она что-то в том, что вышло?       И в этот момент распахнулась дверь: в детской появился Томас.       – Моя любовь, что ты тут? – нежно спросил он, лениво оглядывая пустые углы.       – Я думаю, – ответила Мэри и спрятала фотографию. Это не было секретом, и она рассказала бы об этом без страха – но заставлять мужа нервничать Ми не хотела. Промолчать было проще.       – О чем?       – Хочу перекрасить стены в зеленый, – деловито заявила она. Это правда – накануне именно это было её последним решением.       – Химоза, – поморщился тот. – На весь этаж провоняет.       – Я переживу. Да и на пару дней можно куда-нибудь исчезнуть из дома.       – Бандитка, – фыркнул Том, намекая на уровень ущерба, что та наносила дому. На самом деле, он был готов продать душу, лишь бы Ми не останавливалась.       – Обзываться не этично.       – Ладно, сделаем, – он окончательно прошел внутрь, остановившись около кроватки, взяв её за перила.       Мэри тоже подошла к ней.       – Столько нужно еще здесь устроить, – пробормотал Том, глядя на пустое спальное место, где даже матрасика не было.       – А главное – придумать это все, – хмыкнула Мэри.       Она бросила взгляд на мужа – и нахумрилась. Его всего пронизывало напряжение, словно ему было нехорошо.       – Ты в порядке? – Ми коротко коснулась его плеча.       – А, да, – вздохнул Том, переминаясь с ноги на ногу, и весь как бы встряхиваясь.       – Что-то не так.       Не спросила, а прочитала на его лице как утверждение. Его всегда это поражало. Обычно в такой момент Томас имел шанс притвориться, что все действительно в порядке, и сменить тему – это всегда принималось без осуждения, как личная граница. Он ценил это с самых первых дней, это правда.       Но сейчас... Сейчас был тот редкий случай, когда предложение поступило, вскрыв острую необходимость высказать. Томас столько передумал в последние недели, и даже только что на первом этаже – и как будто продолжал думать до сих пор.       Он на мгновение закусил щеку с внутренней стороны и сказал:       – Можно честно и очень глупо, почти стыдно?       – Спрашиваешь, – бойко ответила Мэри, впрочем, отчетливо видя напряжения мужа в том, с какой силой его длинные тонкие пальцы перехватывали перила кроватки.       – Если я скажу, что не знаю, что делать? – выдал он, глядя на неё пристально, прищурившись. – Что я... посередине чего-то, что я не вполне понимаю. Между дьяволом и морем. Между привычным и ушедшим и тем, что впереди и непонятно.       – Любимый, если бы ты знал, насколько я чувствую то же самое, – мгновенно выдохнула Мэри с улыбкой, высоко вскинув брови, с таким открытым лицом. – И эти россказни про «инстинкт» и «я обязательно приду помочь» никак меня не успокаивают.       Они посмотрели друг на друга взглядом узнавания. У Ми был оттенок странного, напряженного смеха, у Тома – угрюмости.       Мэри знала, что муж мучается сложностями в связи с последними контактами с лучшим другом – который, еще непонятно, останется ли другом или превратиться в лучшего врага? Кому как не ей было понимать это ощущение тумана в будущем работы – совсем скоро она уйдет в декрет из журнала, и нет никакой гарантии, что место за ней сохранится. Это были правила той жизни.       Но здесь, стоя у кроватки, Ми увидела, что Том говорил и про все остальное – про неё, ребенка – о чем ранее распространялся суховато и скорее в позитивистском ключе принципиальной решаемости этих трудностей. Однако сейчас в интонации блеснуло сомнение – столь близкое, а оттого такое дорогое ей.       – И как же мы теперь? – криво ухмыльнулся Томас, отводя потерянный взгляд в сторону.       – Знаешь, – начала она той же интонацией. – Глупо ругать будущее, если мы не видим его прозрачным. Оно не виновато. А нам же... не нужно точно вписаться в какой-то поворот. Нам нужно выполнить что-то очень абстрактное, с чем мы непременно справимся. По-своему. Не идеально, не отлаженно, но разве ты не находил что-то более красивое в том, когда люди не следуют правилам, а выходят на тот же результат своими силами? А сам факт успеха не вызывает ни доли сомнения. Неужели ты будешь спорить, что это так интересно – узнать, как именно все произойдет?       И накрыла его руку, замершую на перилах, своей, улыбнувшись совсем широко и тепло.       – А для этого нужно запастись терпением... – пробормотал Том, рассеянно посмотрев на их ладони.       – Верно.       – А если мою писанину перестанут покупать? И у меня просто не будет денег для всего дома?       – Боже, Маккензи! – вскинулась Мэри. – Ты так говоришь, как будто не писал все эти годы. Как будто в каждой книге, что вы выпустили под общим авторством, не было тебя. Ты был неотъемлемой частью этих книг. Ты был и до них, и будешь после.       Томас взял паузу, долго глядя на жену, у которой сейчас глаза искрились решимостью ярче, чем эта лампа на полу.       – И что, прям не сомневаешься-не сомневаешься? – ласково спросил он, явно флиртуя.       Он знал, что, скорее всего, найдет поддержку – но и подумать не мог, что получит уровень премиум-класса. Эта женщина умудрялась его удивлять постоянно.       – Ну заяц, – рассмеялась Ми на такую несерьезность.       – Откуда ты у меня такой оптимист? – Томас обнял её и поцеловал щеку. – М? Как мне теперь без такого идейного вдохновителя провести хоть секунду?       – Ну, ближайшее время как раз об этом можешь не беспокоиться, – пробубнила ему в плечо Ми.       – Ну ладно, – он еще раз поцеловал её в висок. – Ты хочешь спать? Ляжем сейчас?       – А если я скажу, что опять хочу ягод?       Ягоды и сигареты – то, что не давало покоя Мэри весь последний месяц. Впрочем, и то, и другое было объяснимо – первое очень робко начало созревать и всегда было любимым (зато объемы потребления выросли), а по второму она просто соскучилась.       – Конечно, – кивнул Томас. – Сюда принести?       – А еще осталось? Как хорошо, – с облегчением вздохнула Мэри. – Я была бы признательна, если бы ты принес их сюда.       – Тогда сейчас будет, – он чмокнул её в щеку. – Иди ложись в кровать пока.       – Ну, так и быть, – лукаво хихикнула Ми и поспешила в спальню.

~

      Так шло время. В июне Мэри вышла декрет: все прощались с ней ласково, обещали сохранить её кабинет нетронутым, но она в любом случае забрала почти все свои вещи и книги оттуда. Хотя еще месяц после этого она появлялась в редакции почти постоянно – то поболтать, то помочь с какими-то вопросами, которые не могли решить без неё, то что-то отнести или отдать. Ми было трудно прощаться с работой, что следовала за ней тенью многие годы, постоянно являясь второй «жизнью», второй «кожей». Однако теперь своё «я» необходимо было свернуть для других, более возвышенных целей – это было понятно еще полгода назад и теперь оставалось под это лишь подстроиться. Впрочем, Мэри с деловой остротой успела договориться в нескольких местах о разных статьях, в которых она могла бы поучаствовать через время – что угодно, но не лишиться любимого дела.       Это было печальным лишением. Зато в доме все наоборот расцветало. К началу июля были сделаны финальные штрихи в детской – вплоть до последней картины и игрушки, что должны были там располагаться. Новый кабинет Ми также был окончательно приведен в форму – но раньше. Будущей матери было важнее разобраться со старым, прежде чем начинать новое. Рабочая зона во многом детально повторяла прошлую организацию, но теперь вмещала в себя больше пространства, а оттого больше мелочей – например, хозяйка особенно гордилась наконец-то появившемуся у неё столику для проигрывателя (хотя казалось бы).       К июлю Мэри Маккензи уже выглядела как благообразная и глубоко беременная девушка. Она не прибавила сверх нормы, но все равно её и без того кругленькое личико смягчилось и довольно часто играло счастливым румянцем. Ми не теряла цепкости ума и изворотливости языка, хоть и стала больше хихикать на любую свою заторможенность – и даже на физические тяжести своего положения она смотрела с благосклонным юмором. Ну, большую часть времени.       Томас гордился таким спокойствием жены. Не казалось, что она тяготится своим положением – если что-то и было, это скорее походило на претерпевание легких неудобств вперемешку с глубокомысленными философскими рассуждениями о человеческом бытие, что Сократу и не снились. (Она иногда с ним делилась, и он оставался... под впечатлением.)       Мистер Маккензи в эти последние месяцы заделался настоящим семьянином с, очевидно, специализацией плотника. Всю мебель собрали и перенесли грузчики в свое время, да – но сколько покупок было совершено после. И столики, и шкафчики, и полки, и картины; что-то нужно было покрасить, что-то отшкурить, что-то пересобрать. И все это с какой-то особой охотой захотел делать Том своими руками.       Его это развлекало до такой степени, что он даже вспомнил об их шотландском коттедже. С конца июня они всей семьей стали туда ездить почти каждые выходные, чтобы максимально всё обустроить и обновить – и там хозяин бегал ничуть не меньше с молотком наперевес, пока жена кормила козочек и обсуждала с местными фермерами, каких животных и как те содержат. Все это делалось, потому что у Томаса в голове появился проект – махнуть ранней осенью в Шотландию с младенцем и всеми вещами. Хоть с двоюродными бабушками и дедушками подмышкой, но приехать. Мэри оценила проект благосклонно-скептически – попробовать можно было, если бы Том подготовил все тщательно. Вот он и готовил.       Готовящиеся к родительству супруги жили в основном в согласии. Они продолжали общаться друг с другом, как будто только пару месяцев назад вышли из церкви, и с туманным пониманием ждали чего-то в середине августа. Все, что сообщали врачи, было исключительно позитивным, и они могли не беспокоиться – так, казалось, и было. Во всяком случае, чем больше проходило времени, тем больше острота ожидания притуплялась.       У Томаса оставалось лишь одно крупное дело, вышедшее словно из «прошлой» жизни – не подписывать продление контракта с издательством. Книга – а вернее ровно по три рассказа от каждого – были дописаны кое-как к июлю и сданы куда-то туда, на редактуру, вычитку, оформление и прямиком на страницы, где их будет разделывать пристальным взглядом публика. Но это его не интересовало. Ему нужно было закончить все официально, чтобы не созваниваться с Мэтью по поводу каждого дописанного рассказа и какого-то там общего концепта. Ему нужно было подписать новый, одиночный контракт с издательством.       И одно из самых последних чисел июля в календаре на кухне было отмечено красным именно с этой целью.

~

      Вечер накануне. Кабинет Мэри. Хозяйка сидела в кресле за своим столом и разрезала серебряным ножом темно-оранжевый персик. Томас ходил по кабинету. Он весь день был взвинченный, странно энергичный и вот теперь снова метался, о чем-то очень пространно рассуждая. Сложно сказать, слушала ли его Ми, явно более увлеченная персиком и Эли, пытавшейся его выпросить, да и вряд ли Том уже сам хорошо себя понимал.       – Вот, понимаешь, это вот как... – оратор вдруг остановился посередине комнаты и поискал слово. – Как средневековый штурм замка! Дело масштабное, к которому нужно подходить основательно...       И продолжил ходить.       – Только их никто не штурмовал, – пробормотала Мэри. Она не хотела прерывать мужа, но просто вырвалось.       – Как, – замер Томас, ошалело повернувшись на неё.       Замки, средневековье, осады – штамп. Да и вообще, это его мысль.       – Ну в раннем средневековье еще не вспомнили систему осадных оруд—, – начала довольно лениво и в сторону Ми, но остановила себя и потерла лоб, чтобы потом посмотреть на мужа. – Подожди, ты же хорошо знаешь нашу историю. Все династии, основные реформы, прочее – у вас был общеобразовательный курс в вузе.       – Знаю, но согласись, запомнить, какая династия была раньше, проще, чем бытовые тонкости? – рассмеялся Томас. – Не преувеличивай мои возможности.       – А я как раз только это и запомнила, так-то у меня все еще специализация на Раннем Новом времени, – улыбнулась Ми, отправляя в рот кусочек персика.       – Подожди, а что там с замками? – нахмурился Том и присел на диванчик.       – Ну, как ты себе это представляешь? Это с нашим танком осада звучит как нечто целесообразное, – начала Ми, почесывая ухо. – А в Раннем Средневековье было максимой: если ты идешь штурмовать замок, то положишь людей втрое, а, может, вдесятеро больше, чем противник. Какой смысл?       – А если попытаться?       – То что? – фыркнула та. – Ну хорошо, как ты будешь залезать внутрь? Таран тебе не предлагают.       – Лезть по стене.       – Руками?       – Не знаю, может, лестница. Или подсадить.       – Пф. Ты совсем не любишь своих солдат. Во-первых, со стены спокойно можно что-то скинуть – от сундука до камня потяжелее. Во-вторых, можно заморочиться со стрелами. Ну и наконец, можно что-то вылить. И это будет спасибо, если кипяток – очень любили в ход пускать кипящую смолу. Там такие ожоги, что с жизнью не совместимо. Но даже если и лестницы, хорошо – их можно сбить. Знаешь, подвешивали какое-нибудь бревнышко на веревочке и начинали так раскачивать по стене, как маятник. Там все лестницы как ветром сдувало. Что-то более вразумительное подготовили только к концу Средневековья...       – Да ладно, – заинтересованно пробормотал Томас и тут же перебил себя. – А просто сесть под стенами?       – Ну... Ну, можно, конечно, – сделала скептическое лицо Мэри. – Но, тоже, в замках могло храниться столько продовольствия, что жители там спокойно сидели по полгода, можно было и год протянуть. Там эти осады технически выливались в миссию донести записочку «помогите, пожалуйста» до ближайшего родственника, чтобы он прислал войско. Ну, то есть, осады замков в Средневековье были довольно скучными в массе своей. Кто-то когда-то их, конечно, штурмовал, но... – она поморщилась и даже не договорила.       – Ничего себе. Это так... звучит, – Томас пронзительно посмотрел на неё.       В его голове прямо сейчас произошел небольшой взрыв. Из этих общих и систематичных фактов у него родилась такая картинка.       Король или дворянин, сидящий в столовой, вокруг вся свита, обед непременно воссоздан по всем традициям, под окнами сидит вражеский лагерь. Возможно, в окно врезается какая-нибудь стрела, за столом только и скучающих разговоров о гонце, что послали ночью к богатому дяде, да о местной родившей корове.       Как пир во время чумы, только ни чумы, ни пира, одно неестественное спокойствие.       – А тут есть что-то... про это? – он поднялся и сделал рассеянный шаг к книжным шкафам, тыкая в них пальцем.       – Ты заинтересовался в теме? – спокойно и по-деловому бросила на него взгляд Мэри, перекладывая какие-то вещи на столе. – Не думаю, что у меня есть полная литература – это все еще не моя специализация. Но мы можем сходить в библиотеку, это не трудно.       – Черт, – сказал себе под нос Томас.       В голове лопнул последний пузырь. Нарисовалась картина – теперь совершенно другая.       – Черт, Мэри, – восклинул Томас и принялся снова метаться по кабинету.       – Я тебе не черт, – недоверчиво посмотрела на мужа та, принимаясь разрезать новый персик.       – Нет, Мэри, подожди, это же— Мэри!       Он кинулся к ней и завис над столом.       Том же может написать про это следующую книгу. Он знает, про что может писать, чем заниматься дальше, как жить дальше. Как когда-то. В пятидесятых. Книжка в синей обложке про Бостон и одно неудачное чаепитие.       За десять минут даже не лекции, а одного пророненного факта, то, что четыре месяца – да какое там, больше полугода – мучило его неопределенностью и неизвестностью, вдруг стало прозрачным. Как он мог не думать об этом раньше.       Вдавленный в землю силой этой мысли, сжавшей его сердце счастьем, Томас молча схватил себя за голову и сел на корточки перед столом, теперь выглядывая из-за него только блестящими голубыми глазами.       Ми подняла бровь и посмотрела на него с глубоким непониманием.       – Поясни.       – Минни, у меня все посчиталось, – дрожащим от восторга голосом произнес он. – Я знаю, про что буду писать.       – Ах, тфу ты, напугал, – Ми всплеснула руками. А потом посмотрела на него с минуту, читая то, как у него вся жизнь в эти полгода неопределенности перед глазами проносилась, и вдруг рассмеялась. – Мой ты писатель ментальности. Или повседневности?       – М? – Том вопросительно наклонил голову.       – Ну, – опять по-деловому начала она. – Я не причислю себя к прямым последователям месьё Февра, но история ментальности основополагающая вещь для исторической антропологии. Я занимаюсь человеком в его естественной среде обитания, и ты тоже. Просто с разным видом конечного продукта.       – Ну где мне до науки, – впрочем, явно польщено улыбнулся Том, изящно бросив взгляд вниз, и поднялся на ноги.       – А я всегда считала, что история ментальности, повседневности и прочее рождены именно для этого. Сами по себе они просто знание, а это же бессмысленно, что с этим знанием потом делать? – с азартом говорила Мэри. – «Узнать, чтобы понять» – это я тоже всегда считала неубедительным. А вот узнать, чтобы воспроизвести, восполнить эту базовую потребность человека в рассказе, игровом повествовании, с лицами, о прошлом – ради этого мы делаем свое дело.       Она активно жестикулировала, говорила как профессионал, что бы это забавное слово ни значило, и улыбалась так уверенно – Томас любовался ею. Он был готов на все ради неё в этот момент – её, не сделавшей ничего и открывшей для него новый, очередной горизонт сразу.       

~

             – Обопрись на мою руку, – Томас взял запястье жены и обвил им свой локоть. Все его лицо пронизывало напряжение, доходящее до болезненности.       – Зачем, – произнесла она, подчиняясь, но все равно удивляясь.       – Я, как на тебя не посмотрю, поражаюсь, как ты вообще стоишь. Малыш же впереди тебя идет. Он пропорционально больше, кажется, любой части твоего тела.       – Ну так он может и родиться в любой момент.       Томас взял паузу.       – Не шути так, – сухо произнес он, вызвав смешок жены. – И схвати получше, прям навались. Тебе же тяжело.       Мэри кисло улыбнулась. Она бы хотела возразить – но не могла.              Следующий день. Издательство.       Они шли по коридорам здания, чтобы дойти до кабинета, где должна была решиться судьба контракта. Подтвердить отказ должны были все участники единовременно – и Томас потащил Ми. Он знал, что Мэт приведет Элис, и то ли хотел не отставать, то ли действительно ему нужна была жена для моральной поддержки.       В любом случае, оказавшись в приемной они подождали почти классические пятнадцать минут, и на пороге появился Мэтью вместе со своей спутницей. Он был бледный, как платок. Они с Томасом посмотрели друг на друга так, что это было сложно описать словами.       Мэри наблюдала, не поднимаясь с кресел, с большим вниманием: в их обмене взглядами и сухим приветствием вместе с остротой Мэта не было ненависти. Была злость, раздражение и скорее уязвленность с обеих сторон. Равно как и жесткая уверенность в собственной правоте вместе с сожалением. Ми не могла понять этот оттенок на лице Уэлсли, но увидев легкую грусть в глазах мужа, она раскусила её смысл – им обоим жалко расставаться.       Но постойте – жалко? Жалко – и они постоянно ссорились. Жалко – и они довели все до этого. Жалко – и они идут расторгать контракт. Что же именно между ними произошло?       Мэри цеплялась за них глазами, когда они проходили в кабинет. Удивительно: дам попросили остаться в приемной, и мужчины их там оставили. В кабинете однозначно был их литературный агент, даже, вроде, фотокорреспондент, а дамы явно были посторонними – но никто не устроил истерику, чтобы пронести за порог свою любимую запрещенку. Как будто это был знак прощания – войти в ту комнату так, как они когда-то заключали этот контракт, а вот уже выйти в тот мир, который окружает их сейчас.       Ми сидела на мягком стуле довольно близко к двери и отчаянно прислушивалась. Кажется, она слышала голос Мэтью и следовавший за этим расслабленный смех. Всеми мыслями она была с мужем.       – Они, в сущности, такие дети. А талантливые.       Раздалась ровный женский голос сбоку от неё.       Ми обернулась и увидела Элис. И тут же испугалась. Казалось, они говорили первый раз. Во всяком случае, одни точно.       И тут она первая начинает диалог. Смотрит на немного ошалелое лицо Мэри своим обычным взглядом огромных лисьих глаз – только теперь в них отчего-то была лукавая искорка. Да и голос её Ми не узнала – он был расслабленнее и ниже обычного.       – Сигаретку? – предложила Элис, протягивая Мэри пачку.       – Спасибо, не буду, – покачала головой та, слабо качая ладонью.       Элис спокойно достала спичку, со второго раза её зажгла, неспешно закурила, сделала затяжку и пустила в спертый воздух приемной клуб дыма. Закончив этот размеренный ритуал, она всем видом показала, что хочет сказать что-то еще – что и сделала, глядя куда-то вперед себя, откинув голову.       – Мне кажется, из него выйдет много полезного, если он попадет в правильные руки.       Ми ждала каждого её слова, будто загипнотизированная, и с тревожным любопытством вцепилась в её профиль взглядом, как только услышала произнесенную фразу. Вышло туманно – но угадать, о ком из двух парней она говорила, было несложно. Тем более что смысл, как казалось, крылся в том, что не играло роли, о ком она конкретно говорила.       – И что значит «правильные»? – спросила Мэри и затаила дыхание.       – Ты знаешь, – та в ответ лишь улыбнулась.       Мэри знала. И это её почти оскорбило. Словно её в чем-то уличили.       На пару минут они снова замолчали, пока Элис не докурила сигарету. Она встала, прошлась до пепельницы, осмотрела кабинет и вернулась на место, чтобы весело и неожиданно приветливо протянуть Ми руку:       – Ну что, попрощаемся? Наверняка в последний раз видимся.       – Я убеждена, что нет, – рассмеялась та, отвечая на жест.       – Думаешь, Том возьмет верх надо мной в один день? – ухмыльнулась Элис, откидываясь на спинку стула. – Я уверена, что всегда буду оставаться главнее.       – Почему?       Та вскинула брови и бросила взгляд в пол, чуть скользнула им вправо, и все её лицо раскрасила маленькая усмешка. Элис невинно пожала плечом.       – Я женщина.       Ми в какой-то новой дружеской обстановке с глубоким несогласием посмотрела на неё, комично прикладывая руку к груди. А Элис рассмеялась.       – Я мать, – пояснила она. – Том попытался. Но у меня получилось лучше.       Мэри на мгновение задумчиво нахмурилась, пропадая в лисьих глазах напротив, как будто хотела дочитать в них что-то недостающее.       Почти ровно в этот момент распахнулась дверь кабинета – словно Элис и тут знала, когда надо было прощаться.       – Ну что ж, надеюсь, встретимся не скоро, – с самым галантным видом протянул руку Томас своему уже бывшему соавтору.       – Да-да, и ты иди лесом в свою Шотладию, – хохотал Мэтью, крепко пожимая раскрытую ладонь.       Таково было их прощание. Последнее или нет – кто знает? Оставалось только гадать.       Мэтью обхватил одной рукой талию своей девушки, попрощался с Мэри и развернулся. И Элис ушла вместе с ним, напоследок сказав вновь своим напряженно-сладким голосом «пока» и махнув пальцами. А Мэри пристально смотрела ей в след – ей почему-то только сейчас подумалось, что она не знает ни фамилии Элис, ни её второго имени, ни года рождения. Почти ничего по существу. А словно все остальное стало окончательно понятно. Нет, к Мэтью у Мэри не было ни единого вопроса – это был его путь и только его решение. Но какое еще ему оставалось принять, как не это?       Томас обнял её точно так же, и они ушли. Домой. Теперь все было кончено и готово к новому началу.       

~

      Роддом. Двенадцатое августа. Вечер.       Какой-то странный тусклый коридор поближе к родильным палатам, кажется, на случай «если папаша понадобится», и в целом, чтобы понимать, что происходит. Время от времени ходят врачи, где-то на периферии присутствуют еще другие люди. Джо сидит на стуле, откинув голову к стенке и закрыв глаза. Томас нервно ходит туда-сюда, попеременно отбрасывая тень от лампы на друга.       – Господи, Том, да не метайся ты, – прохрипел Холли, пересаживаясь на стуле.       – Да если б я тут не бегал, то ты бы сам на помеле летал, – резко бросил Маккензи.       – Помолчи, – тот потер лоб.       – У меня ребенок рождается! – воскликнул Томас и остановился прямо перед ним.       – Хватит истерить, а?       – Да как ты—       – Возьми себя в руки, – холодно осадил его Джозеф. – Ты понимаешь, что должен быть спокойным, когда к ней войдешь? Ей это нужно. Сегодня я, допустим, сделаю эту работу за тебя, но потом ты должен будешь сам.       – Прекрати меня учить, – зашипел Маккензи. – Я бы еще стерпел, если бы это был Ник.       – Ну и иди к нему, – махнул рукой Холли. – Он повторит то же самое. Если ты хоть его послушаешь, то это будет даже лучше.       – Да почему вы все к этому так относитесь! Там моя жена, мой сын, это бесконечно важное событие, а вы все ведете себя так, словно ничего не происходит!       – Там моя сестра, – огрызнулся тот. – Мамина-папина дочь. Поверь, это для меня то же самое. Но есть «хочется», а есть «надо». Всё, иди к остальным, у тебя сейчас припадок случится.       – Я—       – Слушать не хочу. Чтоб я тебя тут минут двадцать минимум не видел.       Джо поднялся и прошел несколько шагов в противоположную сторону по коридору.       Томас, ведь дерганный и какой-то измученный, секунду прожигал его спину взглядом, потом резко развернулся и вышел, чтобы дойти до более просторного вестибюля, где ожидало множество родственников. Тут были и родители Холли, и Патти, и Николас, вновь приехавший специально на роды, и Питер, пару теть с разных сторон, и даже Энн – вот что значит большая семья. Все бросили заинтересованные взгляды на вошедшего Томаса. Он невнятно ответил на поступившие вопросы, попросил Патти его подменить и подошел прямо к Нику.       Тот встал, как к нему приблизился брат, с готовностью вскинув брови, но, когда разглядел его – загнанно дышащего, порозовевшего и обиженно отводившего взгляды – он произнес:       – Боже, что такое? Пойдем покурим. На свежий воздух, проветримся – пойдем-пойдем.       Взял его за плечи и потолкал к выходу.       На улице они особо не говорили. Томас жадно схватился за сигарету и, усевшись на корточки, просто курил, задумчиво глядя куда-то вдаль. Николас стоял около него, прислонившись к стенке и разглядывал брата, который то принимался волосы поправлять, то протирать глаза, то еще что-нибудь.       Боже, Тому было так противно от самого себя. Все, все вокруг знали, что делать. «Хочется», «надо», где проходит грань дозволенного, что будет после. Словно где-то лежала инструкция, которая была известна даже людям без опыта, и только ему её забыли выдать в самый ответственный момент. Сейчас происходило нечто запредельно важное для него, а он все равно успевал и тут налажать, сделать не так, как надо. Последние пару недель после расставания с Мэтью и перед родами он в принципе плохо спал, ел и был постоянно на нервах. Но нет, бесконечность – не предел, даже сейчас он умудрялся мешать. И самое страшное – имел риск, если, конечно, верить Джозефу, оплошать перед Мэри и малышом.       Его почти тошнило от этой беспомощности. И если все люди когда-то испытывали что-то похожее, то здесь и сейчас он явно был профессионалом в этом деле.       – И что ты сидишь как пацан из соседнего рабочего района? – наконец поинтересовался Ник, выдергивая брата из размышлений.       – Не говори как она, – Том прикрыл лицо рукой, не в силах серьезно ругаться на то, что тот повторял слова матери.       – Я не могу не говорить как она, когда ты продолжаешь так делать назло ей.       Чего хотел Николас непонятно, но говорил он ласково и все-таки добился того, что Томас поднялся на ноги.       – Нервничаешь? – спросил старший брат.       Младший кивнул, на мгновение зажмурившись.       – На меня Джо накричал.       – А ты плохо себя вел? – улыбнулся Ник.       – Ну и ты туда же! – возмутился Том.       – Ладно-ладно.       – А вот ты считаешь, что я не имею права переживать? – он пристально посмотрел на брата после секундной паузы.       – Мне кажется, чем больше ты переживаешь, тем больше ты с ней. В разумных пределах.       Они обменялись долгими взглядами. Хоть где-то Тома не осудили полностью.              Трудно сказать, сколько они пробыли на улице. Кажется, братья обошли вокруг больницы пару раз по кругу и сходили в ближайший магазин, чтобы купить семье попить и перекусить.       Когда они вернулись, то не успели выдать всю принесенную еду, как по холлу разнесся призыв мистера Маккензи в палату.       И уже через несколько минут Томас стоял рядом с молодой матерью и дрожащими от волнения руками принимал маленький сверток, откуда выглядывало розовое личико их сына.

~

             – Ой, привет!       – Что «ой», я же обещал прийти. Здравствуй, – рассмеялся Джозеф на удивление Томаса, открывшего ему дверь, и раскрыл объятья.              Три недели спустя. Дом на Хилл-роуд.       Джо не заглядывал примерно с выписки из роддома. Теперь он пришел с цветами, гостинцами, и ему не терпелось увидеть сестру и племянника – проверить, что все действительно хорошо.       Его встретил немного ошалелый Томас – он как раз вовсе не выглядел измученным, но был каким-то расторопным, эмоциональным. Он очень обрадовался другу, перекинулся парой шуток с ним, сказал, что Ми наверху в спальне, и очень просил его извинить, что он еще немного задержится внизу, но потом обязательно поднимется. Пока Джо шел по лестнице, он слышал, как в гостиной отчаянно заклацала печатная машинка – видимо, Том был поглощен работой.       Оказавшись на втором этаже, младший Холли поспешил к спальне и после короткого стука распахнул дверь. Его встретила идиллическая картина. Открытое окно, теплый августовский ветер колыхал легкую белую занавеску, в которой путались косые солнечные лучи, брошенные с чистого голубого неба. На не менее белой свежей постели сидела Мэри между подушек и пушистого одеяла. Она смотрела в окно, казалось, не услышав стук, и держала в руках тарелку с алыми кусками арбуза, который в данный момент и ела. Перед ней в коконе лежал младенец.       Первым гостя увидела Эли, что лежала тут же на полу, и тихо заскулила. На движение и этот звук обернулась Мэри, тряхнув своими забранными в высокий хвост черными кудрями, чтобы ласково и лучезарно улыбнуться.       Джо даже на мгновение опешил – ему показалось, что такой красивой, чистой и безмятежной картинки он еще никогда не видел.       – Приве-ет, – тихо протянул Джозеф, показываясь в проходе с цветами.       – Привет, Дуду!       – Ну как тут рулетик? – ласково спросил он, заглядывая в кокон, подходя ближе.       – Спит, – с теплотой посмотрела на малыша мама. – Поел и заснул. А теперь ем я.       – Арбуз – неполноценный прием пищи, – заметил Джо, кладя цветы на тумбочку и пододвигая стул максимально бесшумно, все это время подвергаемый восторгу Эли, которая очень хотела, чтобы хоть кто-то в этом доме её погладил.       – Я просто пару часов назад обедала, так что у меня перекус, – хихикнула Ми.       – А я принес тебе твои любимые конфеты, – мягко улыбнулся Джо, разглядывая сестру.       – Спасибо! Это так мило.       Она выглядела расслабленной и разве что капельку уставшей, на что имела абсолютное право. Брату было очень радостно видеть её такой.       – Ну как ты тут? – наконец спросил он.       – Хорошо, – Мэри отставила арбуз и деловито вздохнула. – Пытаемся.       – Тяжело с рулетом?       Джо называл его так, потому что все время видел только закутанным в несколько тряпок.       – А как еще? Он, конечно, загадочное существо и очень много внимания требует... но Генри очень спокойный мальчик. Грех на него жаловаться, – Ми положила руку рядом с сыном и все это время с нежностью смотрела на выглядывающее из-за одеял личико.       – Генри... Красиво ты придумала.       – Спасибо, – лукаво сверкнула глазами та.       – Том тебе помогает?       – Да. Ты знаешь, у меня даже есть подозрение, что ему интересно заботиться о малыше, – с каверзной интонацией поделилась Мэри. – Я то только рада. Пускай разбирает.       И оба тихо рассмеялись.       – У него сейчас особо работы нет, так что вот мы с ним вдвоем и пляшем вокруг, как ты говоришь, рулета, – добавила она. – Столько нового в нашей жизни появилось с появлением этого молодого человека, если честно. Не буду в подробности вдаваться, разве что потом, когда, я надеюсь, вы с Патти до своего дойдете, но, главное, что спим, едим и за собой мы можем присматривать. Необходимый минимум имеем.       – Даже жаловаться не будешь?       – М, – Мэри покачала головой. – Потом. Сейчас в голове не это. А так, знаешь, мы же с Томом вдвоем всему процессу поражаемся, так что мгновенно и разделяем эти откровения. Впрочем, если разговорить его, он, может, больше моего скажет. Я вот только выскажу, что без этого человека внутри меня ходить стало легче.       – Пх, – тихо хмыкнул Джо. – Дай мне хоть рассмотреть своего племянника, как он возмужал за три недели, – он обошел кровать и аккуратно нагнулся над ней, чтобы взглянуть на малыша.       – Ну возмужал, кстати, да. Чуть-чуть. На три недели.       – Какой он розовый, – удивился Джо.       – Как будто ты таким не был! – рассмеялась Ми.       – Ты как будто помнишь.       – А вот и помню. Одно из немногих воспоминаний моего раннего детства – как мама приехала с тобой из роддома и все время повторяла, какой ты был красивый. А я смотрела, думала «ничего особенного» и пыталась добиться признания о том, какой я была.       – И что тогда мама сказала?       – Что я была еще лучше, – Мэри кокетливо вскинула руку.       В этот момент Генри закряхтел, но, кажется, не проснулся. Однако Ми все равно взяла его на руки, чтобы он совсем успокоился. Джо рассчитывал, что племянник проснется, но не получив желаемого, сел обратно на стул.       – Мы в конце этой или в начале следующей недели поедем к себе в Шотландию, – вдруг совсем тихонечко сказала Мэри.       – Серьезно? – удивился Джо. – Не боишься?       – Мы недельку попробуем, – махнула свободной рукой та. – А там или тетя Джин приедет к нам, или мы к ней.       – Тогда хорошо, – улыбнулся Джо. – Свежий воздух – полезно.       – А то, – кивнула Мэри. А потом помолчала и добавила. – А знаешь, мы хотим еще собак завести.       – Собак? Куда вам? – поразился тот.       – Сейчас некуда... но, возможно, чуть позже. Двоих хотим – скотч-терьера и ирландского терьера. А в шотландском коттедже хотим козочек завести, – смущенно захихикала Ми под удивленным взглядом брата.       – Это у вас так выражается родительский инстинкт? – попытался предположить Джозеф, не узнающий сестру – она никогда не хотела себе такой многозадачности. Она же за каждой козой в стаде будет ходить отдельно, проверяя её самочувствие. Вот, Эли, лежащая у него в ногах, полнейший пример этой самоотдачи.       – Это мы так хотим «чего-то новенького», – пыталась сдержать улыбку та и вздохнула, чтобы успокоиться и не разбудить сына, который пока еще дремал. А потом добавила также неожиданно. – Мы будем с Томасом книгу писать.       И так гордо посмотрела на брата.       – Это он этим сейчас внизу занимался? – Джо вспомнил клацанье печатной машинки.       – Нет, сейчас он что-то дописывает, а вернее перепечатывает написанное. Мы через несколько месяцев начнем.       – Как сколько лет назад? Шесть?       – Да.       Джозеф окинул сестру взглядом, пробежался в голове по картотеке последних лет и выдал забавную мысль:       – И рада ты, что шесть лет назад я настоял на том, чтобы ты помогла ему с книжкой?       Мэри вперилась в него взглядом. Сталкивать лбами две такие далекие точки в пространстве и притворяться, что начальное событие могло стать причиной, а не всего лишь поводом для последующих – постыдное удовольствие для историка. Но ведь действительно – сколь драматичный контраст, сколько всего произошло, а впереди было столько планов. И уже как будто совсем других планов.       – Да, – кивнула Мэри с полной уверенностью. – Да, спасибо. И Генри в таком случае говорит тебе спасибо тоже.       Они улыбнулись друг другу совершенно особенным, каким-то серьезным образом.       И в этот момент тихонько открылась дверь, после чего в спальне появился Томас.       – Я задержался, но пришел, – сказал он, возможно, чуть громче нужного, и Генри с удовольствием потянулся на руках у мамы, чтобы начать кряхтеть.       – Проснулся? – заинтересованно вытянул шею Джо.       – Ой. Он спал? Простите, я не хотел, – Томас поспешил подойти к жене.       – Ничего страшного, мы с Дуду делали все, чтобы его разбудить, только не щипали, поэтому ты тут не причем, – будничным тоном произнесла Ми, сразу перекладывая малыша в своих руках так, чтобы на него мог посмотреть папа.       – Ути, – тот просиял, когда Генри зевнул. – Кто встал? Кого папа разбудил?       Джо с минуту наблюдал эту картину молодых родителей, воркующих над продуктом их любви. Да, Джо решил, что слово «продукт», пожалуй, сюда хорошо вписывается. Он никогда не считал корректным так выражаться, но сейчас поменял свое мнение. Эта крохотная головка на груди у Мэри – в ней было что-то определенно от родителей. В бровях от Тома. В глазах от Ми. И общались они сейчас с юным Генри Маккензи, именно как будто он был посредником, чтобы обменяться нежными взглядами, прежде всего, друг с другом. Это было поразительно, и Джозеф никак не мог от этого абстрагироваться.       – Так, давай мне его сюда, – Томас протянул руки и внимательно, с необходимой долей осторожности, но все равно довольно уверенно взял кулёк с сыном. – Пойдем-ка мы...       – Подожди, а дай подержать! – воскликнул Джо, сам совсем как ребенок, что было так свойственно его натуре, вызвав смех сестры, и, дернув Тома за край штанов, чтобы тот остановился, вскочил со стула.       – Только аккуратно, – улыбнулся папа и медленно передал ребенка.       Мэри с кровати наблюдала нежнейшую сцену семейного уединения – как две крепкие мужские фигуры сейчас со всей доступной им бережностью склонились над маленьким человеком. Который же ведь тоже когда-нибудь станет таким же большим?       – Нет, глаза все же наши. Какими бы светлыми не были, – довольно заявил Джо, протягивая палец племяннику.       – Ваши-ваши, Холли. И хорошо, – не менее удовлетворенно и гордо поддакивал Томас. – Ну что, пройдемте в гостиную?       – Да, молодые люди, оставьте меня, – кокетливо махнула рукой в сторону выходу Мэри. – Дайте мне, наконец, собраться. Потом я спущусь к вам.       – Да-да, конечно, миссис, – в тон ей зашаркал ножкой Том. – Мы пошли. Давай его сюда, – он забрал сына, и парни отправились вниз.       Мэри, как только прикрылась дверь, растянулась на кровати, потягиваясь в беспорядке одеял и подушек. Она вздохнула полной грудью, чувствуя тепло постели, в которой хотелось остаться – то ли поваляться, то ли уснуть – и прислушалась к бормотанию улицы, которое скоро прервал другой звук. Эли.       Ох уж эта героическая собака, что так быстро приняла правила игры с младенцем и не то, что не проявила к нему недоброжелательности, она стала всеми способами помогать молодым родителям. Даже умудрялась не шуметь, если её просили. И сейчас она продолжала оставаться с хозяйкой, по общению с которой так соскучилась.       Ми ласково посмотрела на её возвышающуюся над краем кровати морду и потрепала по макушке, чтобы свеситься и заобнимать свою девочку. Эли тоже была так хороша – как же ей со всеми везло.       

~

      За несколько дней до поездки в Шотландию Томас отдал Мэри рукопись – красиво перепечатанную на печатной машинке, в свежей кожаной папке синего цвета. Одним вечером он зашел к Ми, когда та умывалась перед сном, показал ей листы и с туманным комментарием «прочти, пожалуйста, это для тебя» отнес их на стол в её кабинет. Ми, конечно же, кинулась их читать так быстро, как смогла. Каково же было её удивления, когда она нашла там те самые «принцессные» записки.              Эта была история о принце. Нет, даже так: это была история о том, как принц восхищался принцессой.       Они встретились на турнире. Принцесса помогла принцу выиграть, тайно передав ему свой совет в разгар событий. Это был очень сильный и красивый эпизод, и Ми искренне удивилась и восхитилась, когда прочитала его. Но когда по сюжету она дошла до момента, где принцесса отвергала принца, предложившего ей сердце в благодарность за помощь, Ми насторожилась.       Дальше сюжет мчался как скоростной болид. Количество текста было, в сущности, сравнительно небольшое, однако объем событий казался непропорциональным, набросочным, хоть и очерченным точечно – было видно, что автор концентрировался только на тех деталях и событиях, которые его интересовали, только на тех словах, которые отражали его мысли.       Принц встретил принцессу на пиру ровно через год. В этот раз она не отвергла его, позволив проявлять знаки внимания по отношению к ней. Принц начал ухаживать за ней на балах, приглашать на охоту и собственные турниры – все шло хорошо, но постоянно спотыкалось. Не принцесса холодела к принцу, но принц постоянно делал что-то не так.       Откровением стала та часть, где появлялся некто, обозначенный как советник – боевой товарищ принца. Мэри читала эти моменты с пораженно распахнутыми глазами – там был детальный разбор всех их отношений, раскинутый в легкие, ёмкие выражения, что несли в себе спрессованные блоки чувств. Далее закономерно следовал закономерное столкновение отношений с принцессой и отношений с советником – в этот момент любая логика связи поступков героев с логикой места и времени действия терялась, что, впрочем, не умаляло антураж – и последним было суждено прекратиться. Финальной нотой повествования был пространный монолог принца, исполненный горечи, вины за все прошлые скитания и потери «своего ориентира, своей прекрасной дамы» и вечной клятвы не отступать более от «истины» (предложение руки и сердца в придачу).       Заканчивалось все такими словами:       

«Автор этих строк не умеет писать концовки. Однако надеется, что эта досадная оплошность в этот раз сыграет ему на руку – ведь у этой истории действительно нет конца, равно как и у солнца и луны...»

      Так выглядели последние печатные буквы на последней странице и ниже выведенное рукой Томаса жестким пером:       

«Прости. Люблю тебя до луны и обратно,

Вечно твой Т. У. М.»

      И для Мэри оставалось загадкой, что тот имел ввиду при странном извинении – пошлейший пассаж с концовкой или...       Понятно, что это была рефлексия чистой воды – причем на множество тем: что есть любовь, как её определить, понятие дружбы, неумышленное зло, презрение самого себя, обида, надежда и многое другое. Это была жизнь. Это была перепись жизни во всех самых странных, выборочных деталях быта, чувств и мыслей – тут была и собака, и дом, и родственники, и подарки, все посмотревшие в кривое зеркало текста. Это была их жизнь. От первого до последнего слова. Шесть лет их совместной жизни, охватившие свою маленькую эпоху – как красиво выписал это Томас на страницах своей работы «история начала в трех актах: встреча, осознание, выбор».              Итак, за день до отъезда в Шотландию. Через полчаса от прочтения Мэри последней страницы и десять минут от того, как Генри был уложен спать. Кабинет Томаса – стук о дверной косяк.       – Мистер Маккензи, разрешите войти.       Ми заглянула внутрь личиком, сияющим удивлением и хитрецой.       – Да?       В ответ на неё посмотрела сама невинность. Томас в чем-то копался и вскинул на неё совершенно чистый, обнаженный взгляд, приготовившись тут же слушать.       – Мистер Маккензи, – повторила она, входя в кабинет целиком и неся вперед себя синюю папку. – Что это такое? Я требую авторские, ради написания сюжета была буквально сворована вся моя жизнь.       «Прочитала,» – пронеслось пулей у него в голове и затянуло где-то в груди.       – Их, к сожалению, не будет, – Том расплылся в улыбке с легкой щепоткой стеснительности. – Или можешь считать за них дом, Эли и что-нибудь в этом роде. Я не буду это публиковать.       Сказал он и присел на краешек своего кресла, оперевшись одним локтем о стол.       – Как? Томас Уильям Маккензи и не будет публиковать свой кропотливый труд? – все еще держа образ, воскликнула Мэри, подходя ближе и кладя папку на стол.       – Не буду, – почти прошептал он, бросив блестящий взгляд на папку.       – Почему? – она удивленно вскинула бровь.       – Это только для тебя, – Томас посмотрел на неё этим взглядом. Он так переживал и даже сам не знал из-за чего. Наверное, из-за того, насколько открылся, насколько голо и формально показал всего себя.       – Тогда что это было? – Ми прищурилась и подошла ближе, нежно кладя руку ему на плечо.       – Честно? – он неловко улыбнулся, подтягивая её к себе и усаживая на колени.       – Будь добр.       Том вздохнул и на мгновение замолчал.       – Сначала я думал, что будет моё обещание. Написать все, что было не так, показать, что я уяснил свой урок и больше так не буду, – он глянул на жену, а та ласково потрепала его по затылку. – Но потом... прошел год с небольшим, и я понял, что это самонадеянно. Это все еще моё извинение за все, что делал не так, но вместе с этим это попытка выписать все, что произошло за это время. Выстроить это месиво в тонкую линию, – Том прочертил её на столе. – Плавно подводящую нас к настоящему, и оставить это все там, – он хлопнул раскрытой ладонью о гладкую деревянную поверхность. – Оставить прошлое и в прошлом и не возвращаться к нему. Ведь сейчас у нас куда более важные и прекрасные вещи, чтобы думать о них, да? А не долгие попытки узнать, понять и попытаться совместить друг друга с работой.       Томас задрал голову и широко-широко улыбнулся. Действительно, это был лучший способ для него избавиться от этого и рассказать Мэри обо всем, вывернув себя наизнанку. И она почти не верила, что человек, который всегда с большой осторожностью показывал себя, выдал ей себя без остатка.       Ми тихо засмеялась, вся пронзаемая каким-то странным переживаем, и поцеловала его в лоб, чтобы потом прижать эту замечательную, любимую золотую голову к груди.       На мгновение они замолчали. Слов-то больше никаких не было. И ничего больше не оставалось – только много чего предстояло.       Но Мэри все же последний раз хмыкнула, раскрыла папку непослушными от волнения руками и произнесла:       – На рукописи нет названия.       На первой странице была разлинованная от руки строка и одно жирно зачеркнутое слово, которое и разобрать было трудно.       – Ты так и оставишь?       – Нет, я его придумал.       – И какое?       Томас открыл ящик стола, взял перьевую ручку, что когда-то ему дарила сама Ми, и написал на строке красивыми круглыми буквами:       – «Очерк о Мэри».