1963. Помощь

      Ночь морозного дня. Ветки за окном колышет ветер. Одиноко горит торшер. Тихо.       Томас лежит на кушетке в кабинете Мэри. Её самой нет – куда-то отошла. Эли сопит у него в ногах на своей огромной роскошной лежанке – это её основное спальное место, поэтому все обставлено с лоском.       Шуршание карандаша. Маккензи хмурится – пишет. У него наконец-то появилось время, чтобы позаниматься своей халтуркой, так много для него значащей.              «Нужно было пройти по долгой и извилистой дороге, чтобы наконец попасть в её дивный домик. Плющ оплетал веранду, под дверью лежал пушистый коврик.       Он постучал, и ему открыли. Так довелось первый раз очутиться в её доме...»              Томас отчего-то перестает и откидывает голову на подлокотник. Нужна передышка, нужно найти образ. Что увидит герой, когда войдет?       Конечно, Маккензи знал наизусть, что же увидит герой – он видел это все сам однажды – но не знал, за что зацепиться. От недовольства на нейдущую мысль Том задергал ногой и стал от скуки осматриваться.       Торшер горит у противоположной стены, освещая мольберт. Да, это недописанная Ми картина, вид из окрестностей их шотландского коттеджа. Холли рисовала по собственной же фотографии – вот она, прикреплена на край подрамника. И ходить далеко не надо за тем, на что была сделана эта карточка – фотоаппараты висят рядом. Вернее, одна камера спрятана в шкаф, а вот другая подвешена на гвоздь.       Томас ухмыляется чему-то в своей голове. Чему – неизвестно, но звук издает довольный.       Продолжая гулять взглядом, он охватывает картины Мэри, которыми она самостоятельно завесила всю стену. В глаза кидаются желтые, зеленые, синие, красные пятна – тут и люди, и пейзажи, и натюрморты. Холли никогда не училась, поэтому все выглядит так органично однородно. Возможно, где-то и криво, и косо, но вот Маккензи никогда бы этого не признал. Для него это совершенные картины – многие из них были созданы при нем, так что помимо банального изображения они несли на себе историю, своеобразную летопись и, если не чувство, то мысль автора.       Далее его привлекает стол, стоящий чуть позади. Сейчас там царит идеальный порядок – только одна раскрытая книга валяется поперек. С краю стоит лампа, возле неё часы и подставка под письменные принадлежности.       «Хорошо Мэри, она ручками пишет,» – тоскливо вздыхает Томас. Он сам не выдерживал ни перья, ни шариковые ручки – то ломал, то кисть уставала, да и почерк скатывался вовсе в неразбериху. А у карандаша была неприятная привычка стираться, что особенно нехорошо, когда ты левша и пишешь слева направо. Так что по жизни Маккензи вообще завидовал людям, у которых не было его причуды.       Но возвращаясь к праздному созерцанию, его внимание цепляет фигурка, стоявшая у цветочного горшка на другом конце стола. Из горшка высовываются листья и что-то, что цветет розовыми цветками – Ми была так хозяйственна, что у неё даже зимой распускались цветы – а под ними стоит деревянный олень, которого ей подарили на Рождество. А рядом моделька Ролс Ройса – тоже подарок. Холли вообще очень любила игрушки.       Маккензи окидывает взглядом ряд книжных шкафов, находящих по той же стене, где и кушетка – за его головой, даже над головой и в ногах. Если встать и начать рассматривать полки, то почти на каждой можно увидеть что-то замечательное. Например, Том знает, что ближе к двери у Ми секция научной литературы, там стоит что покрасивее – фарфоровые фигурки или её лучшие, но небольшие работы. А вот сбоку от стола стоят любимые развлекательные книги – там много глупостей. И даже несколько фото. Одна, довольно большая, фотография Томаса крупным планом, сделанная Мэри еще года два назад, стоит совсем на виду. Маккензи всегда отчего-то смущался, когда её видел, но ему, конечно, было очень приятно.       Том вдруг глубоко вздыхает, окидывает взглядом лист бумаги и снова хмурится.       Карандаш местами смазался, куча строк перечеркнута, а рядом не имеющая отношения к делу приписка:              «Ночи всегда такие особенные, словно заколдованные странствиями, потому что в природе человека засыпать, когда темнеет – а если я не сплю, то словно ворую себе лишнее время в сутках?»              Какая глупость.       Он отчего-то почувствовал себя такой не к месту приделанной в этой комнате деталью. Ведь если задуматься – тут все так ладно.       Этот кабинет Мэри и Томас в шутку называли музеем. Все стены украшены практически от пола до потолка, причем не в вихре небрежности, а в систематизированной иллюзии хауса. Каждой вещи было свое место на полке, все книги были четко разделены по направлениям, на полу, столе или других поверхностях ничего не валялось, но все отражало жизнь – минутные потребности хозяйки, актуальные предметы, побрякушки или иной элемент декора. Казалось, ни один угол не пустовал, ни одно место не было забыто, но все старательно украшено или употреблено на пользу, при этом сохраняя чистоту. Даже Эли, вполне активная собака, вела себя достойно в этом сложносочиненном пространстве и имела свой кусочек территории.       Это было царство порядка. Порядка такого чудовищно красивого и уникального для Томаса. Он практически завидовал ему и был готов кусать локти, но только бы, как Эля, стать его частью. Чудовищно – собака может, а он... он...       Он все продолжал чувствовать себя таким же неотесанным, неловким и неподходящим. Даже рукопись чистой держать не может, если работа чуть какую сложность представляет.       Томас потер безымянный палец на левой руке. Скорей бы уже.       

~

      Рождество отгремело новостью о помолвке. И Новый год гремел ею же.              На семейном празднике Холли было сделано три объявления.       Одно такое:       – Мама! Папа! – воскликнула Мэри, когда поймала своих родителей наедине, на кухне за разливанием напитков. Рядом верной тенью стоял Томас, впрочем, несколько вторгаясь в личные границы и приобнимая её за плечи.       Родители почти одновременно обратили к ней вопросительные взгляды, и Ми с достоинством и счастливой улыбкой протянула вперед левую руку, блеснув синими искрами.       – В общем, смотрите, что, – смялась она и, совсем как подросток, захихикав, чуть откинулась на Томаса, словно желая на секундочку за ним спрятаться.       – Ох, ура! – воскликнула мать, мягко обхватывая протянутую руку.       – Сочувствую, – рассмеялся отец, уж непонятно к кому обращаясь, но за ним подхватили смех все.              Несколькими минутами и одним теплым разговором позже, Ми уже сидела на диванчике в холле и ждала, когда брат принесет ей обещанный напиток.       И вот, когда он, наконец, появился, первые глотки были выпиты, а обмен короткими фразами завершен, Мэри вдруг картинно наклонила голову и неподозрительно произнесла:       – А знаешь, я хочу сменить фамилию.       – На какую? – мгновенно нахмурился Джо, бросая быстрый взгляд, но еще не задумываясь.       – На «Маккензи», – и она подняла руку с кольцом.       Мгновение Джозеф с круглыми глазами изучал лицо сестры, высоко вскинув брови, но потом все же отмер.       – Боже, Мими, – он хлопнул себя по колену и снова замолчал. – Ну что это такое, иди сюда.       Очевидно, не найдя больше слов, Джо просто заключил сестренку в объятия.       – Быстро ж вы решили нас догнать.       – Я не хотела никого догонять. Это все к виновнику торжества.       – Прям так уж не хотела?       – На провокации не отвечаю.       – Так, стоп, а как же эту счастливую новость семья не знает? Мама-папа знают?       – Знают.       – А ну пошли остальным рассказывать. Буду тебя на стульчик подсаживать, чтобы ты с него красиво объявила.       – Нет! Не надо!       Так, с хохотом и весельем была оглашена на всю залу радостная новость, которую встретили залпом аплодисментов и нескончаемым потоком поцелуев, объятий и поздравлений. Даже Патти в шутку посетовала, что объявление помолвки нужно было делать под крупный семейный праздник.              В доме семьи Маккензи все было чуть более чинно.       – Дорогая семья, у меня есть для вас объявление.       Томас вышел к рождественской ёлке. Мэри была прямо около него – он все также обнимал её одной рукой.       – В нашей семье появился новый член. Я сделал очаровательный мисс Холли предложение, – не удержался он, чтобы не пококетничать.       Тут же раздался залп возгласов.       – Боже, как я за вас рад! – сорвался с места отец и кинулся целовать невестку.       – Поздравляю, это так замечательно, – восклицала мачеха.       – Congratulation, – хлопала в ладоши Эми.       – Так вот зачем ты, жук, заставил меня сорваться из Парижа, – с азартом, громче всех восклицал Николас.       В общем, там тоже все всё одобрили.              Ну и последнее, кого стоит упомянуть...       Новогодняя вечеринка. Разговор при приветствии.       – Энн, Энн, пока не забыла, посмотри, что мне подарили, – заявила между делом Мэри, отвлекая подругу в сторону и протягивая руку.       – Ой, какое красивое! Такая отделка, прям как твоё ст—, – и Райт запнулась, разглядывая чужое кольцо. Она вдруг резко метнула на Холли распахнутый взгляд и открыла рот.       – Да, да, в нужном направлении мыслишь, – смеялась Ми.       – Моя красуня, – Энн кинулась ей на шею. – Но знаешь, что я тебе скажу?       По правде говоря, Райт ничего не сказала. Она показала свою левую руку с кольцом более классического образца – с одним бриллиантом.       – Да ладно! – Холли от удивления открыла рот.       – Да-а!       – И Айвен решился? И беременеть не пришлось?       – Представляешь, нет!       – Ну слушай, какой плодородный год намечается. Теперь ты иди сюда       И они снова обнялись.       – А сейчас я хочу все в подробностях.       – Взаимно.              О Уэлсли лишних слов говорить нет необходимости.       В первый же день после Рождества, когда он навестил Хилл-роуд и удачно встретил одновременно и Тома, и Ми, Мэт с легкий руки бросил:       – Доброго денька молодоженам.       И прошел в гостиную.       Мэри проводила его тогда длинным взглядом, а потом шепнула Томасу:       – Почему молодожены? Он... все знает? Ты ему уже рассказал по телефону?       – Ну-у, – протянул тот. – Скажем так, он знал давно.       И это было правдой.

~

      В целом, год начался радостно. Весть сама по себе была радостной, и разносить её было приятно.       Мэри искренне не могла надивиться на то, что это действительно с ней происходило. Причем само явление предложения уже было для неё диковинкой, так что и то, что это сделал Томас – уж совсем с ума сводило. Подумать только, она – все еще обычный научный сотрудник, никак не поменявший свои привычки – выходит замуж за писателя, так об этом еще и в газетах напишут. Чертовщина, одна только чертовщина. Порой ей казалось, что она спит.       Томас же был страшно доволен. Все в идее его устраивало, и он с нетерпением – уж непонятно откуда взявшемся – ждал, когда же все наконец случится. Он жаждал торжества.       Но, как это обычно бывает, жизнь со своими мелкими водоворотами закрутила и утянула внимание даже от такого крупного события. Мгновенно началась работа: Мэтью и Томас сели за новую новеллу, Мэри с командой вновь занялись исследованием, пока было хоть сколько-нибудь свободного времени. Так шли первые чуть ли не два месяца года – отнюдь не скучно, безумно интересно, слегка изматывающе и ровно. Приятная жизнь.              В первое время весть о помолвке необходимо было хотя бы разнести. Потом пару недель сам факт приятно попылился в головах и сердцах жениха и невесты. А вот потом стали обсуждать детали – решили, что хотят жениться в мае. И соответственно все самые необходимые приготовления для этого также сделали. А детали отложили в долгий ящик.

~

             Мэри сидела в пустой гостиной над бумажками, раскиданными по дивану, креслам и журнальным столикам.       Да, казалось, о тихом первом этаже на Хилл-роуд можно было забыть, но последнее время Мэт и Том радовали Ми тем, что стали перемещать свою работу хоть изредка в дом Уэлсли.       Было уже темно. На часах пробило восемь. Холли что-то писала в блокноте, сверяясь с бумагами. Эли грызла игрушку в одном из кресел.       И тут хлопнула входная дверь.       – Привет, – крикнула Ми.       – Ох, здравствуйте, – через минуту Том появился в гостиной.       По случаю даже Эля ненадолго оставила свое дело и бросилась встречать хозяина. Он же ласково почесал её.       – Чем занимаешься? – Маккензи покрутился над занятием Холли и наконец плюхнулся рядом на диван.       – Считаю свадьбу, – бросила та через плечо.       – Свадьбу? Как считаешь? Без меня? А это банкетные залы? – вдруг оживился тот и стал лезть к ней в блокнот, брать в руки какие-то журналы, что лежали на столике и прочее.       – В данный момент я прикидываю возможных гостей. Каких могу вспомнить, – спокойно ответила Ми, продолжая что-то подписывать. – А ты явно воодушевлен вот этим всем? – она ткнула в бумаги на столе.       – Я просто жду не дождусь, когда смогу стать мужем одной замечательной девушки.       Томас приблизился, хитро улыбнулся и мягко поцеловал её в губы.       – Да ну тебя, – фыркнула Мэри.       Однако внимание Маккензи быстро переключилось.       – Ой, а это свадебные костюмы. Ты что-то выбрала для меня? Или для себя? – Том с обстоятельным интересом ребенка схватился за один из каталогов на столе и притянул к себе, начиная разглядывать. Тот был раскрыт на развороте с фраками, которые он быстро проглядел и задал первый (хотя, конечно, очередной) вопрос, пришедший в голову. – Какое платье ты хочешь? Почему мы вообще это раньше не обсуждали – это же так здорово...       – Никакое, – пробормотала Холли и откинулась назад, пересчитывая строчки в блокноте.       Маккензи замер на месте, долгим изумленным взглядом глядя на свою невесту.       Уловив напряженную паузу, Мэри, наконец, обратила внимание на эту немую сцену:       – Что?       – Как? – воскликнул Том. – Что ты имеешь в виду?       – Ну я не хочу тратить кучу денег на то, что я надену один раз в жизни. Это глупо. Тем более, что я уже—       – Ми, дорогая, – он положил руку ей на колено и как-то очень серьезно заглянул в глаза. – Не нужно экономить. Если ты думаешь, что у нас нет на это денег, ты—       – Нет, ты не правильно понял. Я в принципе не хочу. И тебе новый фрак тоже не нужен. Есть же замечательный костюм, который тебе шили на свадьбу Ника.       – Ну Мими! Ну— Ну— Ну что это такое? – заканючил Том, откидываясь на подушки и где–то там же в ним утопая со страшно недовольным видом.       – Боже, что за траур? Ты так хотел новую одежду? – рассмеялась она, зависая над ним. – Ну, если ты так расстроишься без красивеньких и очередных туфелек – бери брата, и идите по магазинам.       – Нет, а как же ты? Какая невеста без платья?       – А я все придумала. Одна кружевная блузка, совсем как от свадебного платья, с такими фонариками на рукавах, я её недавно видела в одном из магазинов, и одна большая юбка. Не в пол, но длинная. Что-то подобное будет возможно найти, в крайнем случае, заказать – и представь, это не будет стоить состояние!       Томас посмотрел на неё исподлобья.       – Может, хоть платье Патти возьмешь?       Ми вскинула голову, задумчиво побегала глазками и наконец сказала:       – Нет. Если бы это было платье Джо, я бы подумала, но платье другой невесты – нет.       – Ми, ты меня поражаешь, – заключил тот, покачав головой.       – Да, не расстраивайся ты так! Ну, если ты прям категорически против, мы можем обговорить это еще раз, но я вообще-то думала, что мы не сойдемся на другой части...       – На какой?       – Я не хочу большого праздника, – Мэри неловко улыбнулась. – Я имею в виду после церкви. Не хочу еще на десять часов застрять с толпой людей на каком-то бессмысленном празднестве. А вот с самыми близкими было бы хорошо немножко посидеть.       – А, ну это я не против.       – Серьезно? – удивилась та и вся аж вытянулась. – А как же все твои бесчисленные друзья и знакомые.       – Во-первых, потерпят, не обломятся. Во-вторых, очень большой праздник это действительно тяжело. Нам уж не по двадцать лет.       – Фух, слава богу, – Ми обняла его.       – Но возраст не является помехой для свадебного платья.       – Да, Маккензи. Ты что ли был той девочкой, которая в детстве мечтала о красивой свадьбе? – Холли полулежа устроилась где-то возле него, и они оба растянулись на диване.       – Да. Да и я хочу, чтобы ты была моей самой красивой невестой. Давай я надену старый костюм, но ты будешь в платье?       – А давай наоборот?       – Какая вредная, вы посмотрите! – он приобнял её и слегка потряс, а та засмеялась.       – Ты сам захотел брать меня в жены, так что теперь не жалуйся, – Мэри почти застенчиво уткнула лицо куда-то ему в плечо.       – И я абсолютно уверен в своём выборе, просто мой выбор не хочет наряжаться. А это чудовищное упущение!       – Я этого не говорила, – она возмущенно приподнялась.       – Платье – это неотъемлемый атрибут свадьбы, – Томас помахал указательным пальчиком.       – Ничего подобного.       – Именно так.       – А я тебе говорю, что можно...       – Нет, можно оно все, что угодно, но нужно...       Далее же следовали суетливые и достаточно веселые споры, которые больше можно было назвать дебатами, о культурных деталях праздника и их исторической и практической значимости. Впрочем, результат этих прений не уложится даже в одну сессию, поэтому оставим наших жениха и невесту на этой ноте.              Нас ждет еще одна немаловажная деталь, их пока не касающаяся.       

~

      Мэтью Уэлсли. С лицом синонимичным определению скуки стоит прямо перед картиной. Кажется, он хочет прочитать в застывших мазках кисти ответ на вопрос – что он вообще здесь забыл?       Выставка. Современное искусство. Ну и вы понимаете – Мэт уже готов повеситься. Однако ситуация скоро быстро поменяется. Рассеянный взгляд Мэта в сторону. Зацепленная краем глаза деталь – не более чужого затылка. Искра в памяти. И глаза.       Уэлсли замирает, как будто его сильно ударили по затылку, и молча вглядывается в толпу.       

Неужели?

      Однако что-то увиденное мелькнуло и тут же пропало.              Но, впрочем, лучше по порядку. Давайте начнем сначала – с поздней осени 1962 года.              Это был обычный вечер из жизни Мэта – выпивка, женщины, прокуренный воздух и чья-то вечеринка. Он даже не помнил, был ли Томас в тот день рядом с ним.       И вот, один момент, и Уэлсли, как это часто с ним приключалось, наскучило сидеть на месте, и он решил прогуляться по комнатам.       Сначала заглянул в одну – пообщался там, потом в другую – украл напиток, в третью – рассказал анекдот. И, наконец, что-то дернуло его сунуться в прикрытую дверь, за которой явно было темно и тихо: может быть, в правду захотелось передохнуть, а может – просто любопытствовал.       Но распахнув дверь, он отчего-то замер. В комнате действительно было слабое освещение – всего один торшер. И в кресле под ним курил один единственный посетитель – а вернее курила. Миниатюрная девушка, блондинка, с почти неестественно аккуратно уложенными волосами, задумчиво глядя куда-то вперед себя, сидела, сложив ручки и подобрав ножки – совсем как на какой-то картине.       У Мэта что-то щелкнуло, и он ослепительно улыбнулся, сделав решительный шаг вперед.       – Я вам не помешаю? Предложить сигаретку?       Он мгновенно приземлился в соседнее кресло и достал новую сигарету, так как у блондинки та почти догорела.       Девушка ничего не сказала, лишь сделала жест навстречу угощению. Когда Уэлсли услужливо зажег ей спичку и помог прикурить, она вскинула на него свои огромные, бездонные глаза с каким-то особенным пустым и одновременно магнитическим выражением. У Томаса иногда такое бывает.       В любом случае, что-то Мэт нашел в этом замечательное и стал активно распускать своё обаяние.       – Как вам этот вечер? Я нахожу его несколько скучным. Нет какого-то общего движения или развлечения. Хотя напитки отнюдь не плохи. Вы пробовали маргариту? Очень хорошая...       Так болтал без умолку Уэлсли. Ровно до тех пор, пока ответное молчание ему не надоело. Когда блондинка чуть отвернулась, чтобы сделать затяжку и уж как-то особенно изящно пустить дым, выделано закрутившийся в свете торшера, он вдруг вспылил и чуть более резко, чем стоило бы, выдал:       – Почему вы мне не отвечаете? Вы— Вы говорите по-английски?       Мало ли, очень часто встречались иностранцы.       – Да, говорю, – наконец ответила она неожиданно мягко, сладко и также чуть отстраненно. – У вас просто такой красивый голос, что я заслушалась.       И длинно посмотрела на него.       Мэт пораженно замер, весь поменявшись в лице, распахнув глаза, наклонив голову. Что-то в печенках сделало кульбит – и это явно была не маргарита.       Он приоткрыл было рот, чтобы что-то ответить, но, подумав, снова закрыл его. Все слова словно перестали что-то значить.       Уэлсли вглядывался в незнакомку. У неё было явно милое личико, но не то, которые все называли бы красивым. Несмотря на некоторую детсткость, обусловленную возрастом, оно было остреньким – с точеным носом, скулами, подбородком, тонкими, выразительными губами. Но главным достоинством этого лица были огромные зеленые глаза. Не совсем круглые – как будто чуть лисьи, что никак не умаляло их размеров. Они смотрели на него ровно, спокойно, изучающе – без раздражающего любопытства или брезгливой предвзятости. Ровно как и сама девушка сидела совершенно расслабленно и без единого движения.       Мэт, сраженный наповал, был убежден, что где-то тут между ними и происходил настоящий разговор.       – Ох, Мэтью, вот ты где! А мы тебя искали...       В какой-то момент к ним ввалился один из гостей, радостно и чуть пьяно приветствуя друга. Впрочем, довольно странная картина двух людей, в упор разглядывающих друг друга, как-то смутила посетителя. Потише он добавил:       – Мэт, у вас все хорошо?       Что буквально означало: «Тебя спасать?».       – Да, – достаточно нетерпеливо отрезал Уэлсли и замахал рукой, делая знаки, чтобы их поскорее оставили.       Гость, явно хотевший как лучше, пожал плечом и удалился, прикрыв за собой дверь.       Бог знает, сколько времени эти двое провели, играя в гляделки, в тот вечер и имела ли их близость продолжение, но лишь на пути домой, убаюкиваемый тряской кэба, Мэт понял, что не спросил ни её имени, ни номера телефона, ничего. Считал ли он себя последним дураком? Безусловно. Но уже через неделю он сумел уговорить себя, что та встреча была лишь одним из кратких и малозначащих эпизодов истории его жизни.              И вот, ранняя весна уже 1963 года. На днях Томас пришел к нему с жалобами, что какая-то девушка бесконечно пристает к нему. То просит почитать её стихи, то пришлет что-то, то, вот, умоляет, чтобы он пришел на выставку современного искусства.       – Познакомиться с тобой хочет? – закономерно поинтересовался Мэт.       – Да нас кто-то когда-то представлял, когда тебя еще в Лондоне не было. А тут вот она вспомнила! Рыжий черт мне на голову свалился, – Том в отчаянии растирал лоб. – Можно я тебе этот пригласительный сплавлю? Может, зайдешь?       – Я? – с искренним презрением процедил Уэлсли. – Да я в гробу видал это все.       – Ну пожалуйста.       Он мгновение смотрел на Маккензи самым уничижительным взглядом из возможных.       – Ладно, раз ты теперь жених, тебе типа нельзя, я возьму удовлетворение женщины на себя. Может, отстанет.       – Слава богу.       Томас тогда чуть ли не мгновенно всучил ему пригласительный и убежал сразу по своим делам.       Мэтью фыркнул и почти сразу забыл об этом.              Однако сейчас он все же на этой выставке. Он пришел с опозданием в час, надеясь, что застанет уже банкет, но все пошло не так – совершенно не так. И внутри него все так клокочет, что ему кажется, он не доживет – хотя и сам не знает, до чего.       Уэлсли, пытаясь не создавать лишнего шума, стал слоняться по коридорчикам выставки, уже совсем не обращая внимание на экспонаты.       Он не был уверен, что увидел её. Но он так чертовски хотел, чтобы это оказалось правдой. Та ночь запомнилась ему слишком хорошо, как бы он ни старался забыть, и уже успела за последний месяц несколько раз присниться – а это было знаком. Мэт помнил эти глаза так отчетливо, как будто видел их вчера. И вполне могло быть, что ему показалось – чего не привидится с пьяных желанием глаз – но больше всего жгло то, что Уэлсли именно в этот момент почувствовал, как сильно он по ней скучал. Всё это время – всё-всё, всё время скучал. Ужас. Ужас-ужас.       Мэт делает новый поворот, задумчиво нахмурившись, глядя в пол, но на мгновение приподнимает голову и останавливается как в копанный. Так резко, как вообще может, как будто испугался беса.       А на него все так же спокойно и внимательно смотрят два глаза – те самые. Только теперь из-под челки рыжих волос.       – Здравствуйте, – наконец произнесла она. Ровно и тихо. – Вы вместо Томаса?       Теперь Мэт понял, что Том имел в виду под «рыжим чертом».              Она стояла у какой-то скульптуры. Во всем закутке, где они встретились, не было ни души.       Уэлсли сглотнул и открыл рот, чтобы что-то сказать, но, отведя взгляд и покачав головой, так ничего и не придумал, лишь снова вскинул на неё свой блестящий взгляд.       А она, казалось, все и так поняла.

~

             Май. Ночь. Предпоследняя ночь перед свадьбой. В тишине комнаты бодро играет «Twist and Shout».       И вдруг открывается дверь.       – Минни, а ты идешь спать? Кто-то мне уже пару раз успел рассказать про «всё-всё, скоро-скоро».       Томас, одной рукой оперевшись о косяк, другой о дверную ручку, деловито остановился в проходе.       Мэри сидела, подобрав ноги, что-то крутя в пальцах, на стуле у окна, на котором стоял проигрыватель.       – Ну дай, хоть доиграет, – пробормотала она.       – Опять ваших Жуков слушаешь? – Том сделал несколько шагов внутрь. – Энн, как я вижу, победила.       – Мне только в радость, что хоть что-то у них на первом альбоме вышло неплохо.       Маккензи подошел к ней вплотную, осмотрел окно, проигрыватель и остановился за стулом Холли, нежно погладив её по плечу и совершенно случайно задев распущенные волосы. Вдруг ему захотелось запустить руку в черные кудри. Он всегда обожал волосы Мэри и особенно любовался ими, когда те были распущены.       Покрутив в пальцах пару завитков, он вдруг спросил:       – Заплети тебе косу?       Ми так обычно делала перед сном, чтобы ничего не мешалось.       – Ну давай.       И она сбросила за спинку стула всю свою копну, вообще доходивших ей почти до конца спины.       Маккензи не был профессионалом в этом деле – и даже учеником был посредственным – но самому простому его когда-то научили.       – Не больно?       – Нет.       Когда доиграл последний аккорд и Леннон прохрипел своё «Cool» (впрочем, никто из находящихся в комнате даже не подозревал, что это был такой мальчик по имени Джон), Томас успел доплести до конца и спросил:       – Чем завязать?       – Хоть этим, – Мэри протянула ленточку, что крутила в руках все это время, но тут же забрала. – Нет, с этим ты точно не справишься, лучше я.       Том покорно подал ей конец косы и дождался, пока она довяжет свой специальный узел и уберет пластинку.       – Теперь ты готова ко сну? – с ласковой улыбкой спросил он, усаживаясь на край стола.       – М-м, – прокряхтела Ми, откинув голову. – Вероятно.       – Ты не хочешь спать? – Маккензи обнял ее.       – Не уверена, что усну.       – Переживаешь, что ли? Мандраж?       – Вероятно, – без настроения ответила Холли и уткнула нос в его шею.       – Ну ты смотри, без бунта только. Я не хочу, чтобы ты сбежала из-под венца, – хмыкнул Том, хотя на самом деле, ему очень не понравилось то, что он сам же сказал.       – Нет, я не буду той невестой, которая плачет за час до свадьбы и говорит, что это была ошибка.       – Откуда такая уверенность?       – Не в характере.       Томас с глубокомысленной интонацией цокнул и шутливо-недоверчиво заглянул Мэри в лицо, и та слегка рассмеялась.       – Но спать все равно надо. Давай донесу?       – Нет, – ответила Ми как-то быстро и чуть отпрянула, улыбнувшись.       – Почему? – искренне удивился Том. – Мне нужно тренироваться перед свадьбой!       – Нет, я тебя боюсь. Ну не надо!       Расхохоталась Мэри и стала убегать от Томаса, который определенно хотел её схватить.       – Ты не умеешь делать это удобно! – восклицала она, уже подбегая к кровати.       – Так научи! – Маккензи догнал её, уже высовывающейся из-под одеяла.       – Я сама женщин никогда на руках не носила, я тебе не советчик.       И показала язык.       – Ах так? – глубоко возмутился он. – Тогда смотри у меня.       Томас нагнулся, изловчился и прямо с одеялом поднял Мэри с постели. Та неловко пискнула, но резких движений не предприняла, что и позволило Тому произвести свой замысел в реальность.       – Видишь? Ничего ужасного, – гордо улыбнулся он.       – Боже, после таких игр я точно не усну, – покачала головой та, сильно вцепившись в чужие плечи.       – Для того чтобы уснуть, нужно хорошенько устать.       – Ах, ты думаешь?       – Я? Да, я думаю.       – А я так совсем не думаю. Спускай уже!       И они со смехом повалились на кровать.              В ту ночь оба, конечно, уснули. А вот на следующий день были запланированы девичник и мальчишник.       В вечер Маккензи отправился домой к Уэлсли, где его уже ждали все друзья.       – О-о, вот он, пропащий! – радостно встречал его Мэт в дверях с распростертыми объятиями.       И за ним, конечно, последовал приветственный залп восклицаний от гостей.       – Ну что, гуляем напоследок? – хлопал Тома по плечу Мэтью. – Женщин? Моя спальня – твоя спальня.       – Чш-чш, поаккуратней, – очень удачно вмешался в разговор Джозеф, спешивший встретить товарища. – Наш жених сегодня под моей протекцией. Я уже успел поклясться, так что твоя голова – моя голова так же, как и наоборот в случае малейшего провала, – и крепко пожал ему руку.       – Боже, ребята, я не ребенок! – рассмеялся Маккензи.       – Я очень надеюсь, – ухмыльнулся Джо. – Принести тебе выпить?       – Будь добр, принеси ему выпить, – отослал его Мэт и вернулся к Тому. – Ну хорошо, но вот от этого-то ты не откажешься?       Уэлсли небрежно достал из кармана самокрутку, помахал ею в воздухе и поднес прямо к носу Маккензи. Тот заинтересованно вскинул брови, пару раз приоткрыл рот, чувствуя, как тот с чего-то наполнился слюной, и широко улыбнулся.       – Спрашиваешь.       – Вот это куда лучше.              Мэри же вместе с подругами, в числе которых была и Энн, и Нора, и Патти, отправились в ресторан, чтобы немного выпить и поболтать.       Патти вызвалась подвозить свою уже родственницу, и когда они приехали, Райт тут же бросилась на шею Холли.       – Моя хорошая! Ну что, плакать сегодня будем, как в старину водилось? – хитро ухмыльнулась та.       – Не шути так, я планировала просто напиться, – рассмеялась Мэри.       – Ах, жаль, что у нас свадьбы не вместе. Придется обеим сначала у одной, потом у другой напиваться.       – А я наоборот рада, у тебя приятно будет напиться. Всего полтора месяца ждать осталось, – она поцеловала Энн в щеку, и они пошли внутрь.              В целом, оба праздника прошли хорошо. Мэри вернулась домой в целости и сохранности на пару часов позже полуночи и уснула мгновенно. Томас же остался ночевать у Мэта – эта деталь была обговорена женихом и невестой еще заранее. Им виделось что-то такое совсем дурацкое в том, чтобы не видеться накануне свадьбы, что они просто не сдержались, чтобы это не устроить. Плюс, поспорили на двадцать фунтов, кто первый засмеется у алтаря.       

~

      Церковь. Все украшено как подобается. Гости – в основном семьи – в небольшом количестве сидят на лавках.       Томас стоит на своём месте и ждет невесту с видом пятилетнего ребенка, которому уже сильно тут наскучило. Позади него Ник – пару раз он уже мягко одернул брата, чтобы тот встал ровно.       Жених одет в прекрасный фрак. В его петличке свежие цветы. Лицо гладко выбрито, а волосы уложены почти безупречно. Выглядит он действительно прекрасно.       Но вот, наконец, двери раскрывает Джо и бежит на скамью в первом ряду.       – Как по часам, – ухмыляется Николас где-то за плечом Тома, взглянув на часы.       Все это время в зале тихо играла музыка, она же и продолжает играть только чуть громче.       В дверях появляется невеста, которую под руку ведет отец. Томас с огромным интересом вытягивает шею, чтобы лучше рассмотреть. Ник вновь дёргает его за локоть.       Невеста выходит в самом классическом и кукольном платье (как видно, бывший спор был полностью проигран). Пока что лицо закрывает небольшая фата, но и через две церкви было бы видно эти чернющие кудри, рассыпанные по белоснежному платью. В руках букет – с теми же цветами, что и у жениха в петличке. Маккензи интересно – их просто заказали так, или срезали из букета?       Торжественно пройдя всю залу, Мэри наконец приближается к Томасу, и он уже отсюда видит её большие хитрые глаза.       Они всходят к алтарю, невеста откидывает фату – которую, очевидно, больше не может терпеть – и они встречаются взглядами. Маккензи заворожен. Над его невестой явно трудилось несколько пар рук: ей сделали макияж, уложили волосы, надели какие-то незнакомые ему и очень смешные украшения – зеленые с белым, круглые, массивные серьги, по последнему слову моды – это явно придумала Мэри, чтобы выделиться. Боже, да он сейчас засмотрится и все пропустит.       Ми безбожно красиво, счастливо улыбается ему, а потом вдруг моргает и делает серьезное лицо, напоминая ему о споре. Тут же уголки её губ чуть приподнимаются. Том, в своей манере вскинув левую бровь, чуть было не открывает рот, но спохватывается, выделано хмурится и кивает. Теперь внимание на священника.       Ох, им было так все равно, что он там говорил. Они не могли перестать разглядывать друг друга. И, кажется, когда Томас случайно поймал какой-то строгий, но такой милый взгляд Мэри, он проиграл спор – не сдержал широкой улыбки и одного смешка.       Ужас, Николас надает ему по шее, но это все было так неважно.       – Томас Уильям Маккензи, согласны ли вы взять Мэри Холли в законные жёны, любить её и уважать, быть ей верным во всех жизненных обстоятельствах – в радости и в горе, в здравии и в болезни – и так жить с ней до конца вашей жизни?       – Согласен.       Тут не сдержалась Ми и тихонечко хмыкнула, тут же поправившись и бросив серьезный взгляд на священника, в этот момент обращавшегося к ней. Но Томас хорошо узнал этот румянец на её щеках и улыбнулся.       Ничья.       – Согласна.       И они стали обмениваться кольцами. Ник поднес их красиво, на специальной подушечке. Брачующиеся оба умудрились не перепутать ни руки, ни пальцы – хоть тут все, как надо.       – Можете поцеловать невесту.       Эти слова звучат как музыка. У них обоих так колотятся сердца, им так смешно и чуть страшно, что они сейчас просто не смогут поцеловаться и расхохочутся на месте. Она чувствует, как у него чуть-чуть трясутся пальцы.       Но вот проходит и этот миг неопределенности, и Томас нежно целует Мэри. Раздаются радостные возгласы.       А жених с невестой уже поломались и смеются, как школьники. Даже про букет забыли.              Потом они поедут фотографироваться, потом будет праздничный ужин у родственников поближе к природе, подарки, жалобы на каблуки, помятые пиджаки, опрокинутые бокалы и песни, потом будет ночь, когда теперь уже муж занесет невесту в дом и чуть не уронит, но это все будет потом. А сейчас им хорошо. И этого достаточно.       

~

      Голубое, выжженное небо. Зной и легкий бриз, качающий зависшие над горячей землей деревья. В глаза бросается тонкая, мерцающая и пронзительно синяя полоска моря.       Томас сидит на балконе коттеджа и из-под широкополой, слегка ковбойской шляпы вглядывается в горизонт.       – Что делает Хэнк Уильямс?       Окликает его Мэри, также появляясь на балконе и подходя к самому краю, опираясь на него всем корпусом.       Точно, это из-за его шляпы. Он купил её пару дней назад в городе, и Ми мгновенно нашла, с чем её сравнить.       – Ничего.       Он качает головой и опускает взгляд к листам бумаги на своих коленях, чтобы покрутить карандаш в руках в качестве признания, что мысль дальше не идет. Мэри привлекает его в этот момент куда больше. Её фигурка, вся её поза почти растворяется в атмосфере ленности середины дня. Она пьет лимонад из стакана для виски.       – Миссис Маккензи, скажите, как вам тут? Как семейная жизнь?       Том не может не спросить. Это то, что ему сейчас до безумия хочется узнать. И он не может не назвать её «миссис» – это все еще так волнительно.       – Мэт спрашивает?       Конечно, она парирует колкостью. И ей это так идет.       – Я.       Невозмутимо отвечает Томас.       Мэри качает головой, оставляет стакан на широких перилах и неспешно подходит к нему, обвивая его плечи.       – Ну, немного больше секса, немного меньше цветов.       Она ссылается на вчерашний случай, когда Том совершенно справедливо не купил ей какой-то дурацкий веник на улице. Он мгновенно это схватывает и смеется. После чего следует поцелуй, в ходе которого Ми стягивает с него шляпу и примеряет сама. Ей вполне идет.       А Томас, щурясь из-за слепящего солнца, всматривается в неё и спешит ляпнуть мысль, пришедшую к нему не менее внезапно.       – А что если нам сделать ребенка?       – Нет.       Мэри просто пожимает плечами. Они говорят тихо, спокойно и безумно расслабленно.       – Ты не хочешь от меня детей?       – Не хочу.       – А как же «скоро поздно станет»?       Он припоминает слова, некстати сказанные его тетей на свадьбе. Ему было тогда так стыдно, но он был чертовски горд и очарован тем, как легко рассмеялась на это замечание Ми.       – Поздно станет мне. А ты можешь не переживать. Лучше покажи, что ты тут за мной записываешь?       Она широко улыбается и вдруг делает движение рукой, как будто стараясь схватить его листы, но в сущности, это даже стыдно назвать попыткой.       – Нет. И я не записываю за тобой.       Том на рефлексе отдернул их и, уже чуть медленнее, начал складывать.       – Покажи.       – Оно не готово, там все такое...       – Бесполезно.       Каверзно заявляет Мэри.       – Я по заголовку увидела, что это твои заметки про Принцессу. Ты даже завел для них отдельную папочку.       – Ты следишь за мной?       Он смеется.       – Нет, а у тебя есть от меня секреты? Ты так упорно это пишешь, что я начинаю нервничать.       – Боже, что ты, это и есть про тебя...       Нежно бормочет Томас, убирая эту самую «папочку» под собственный стул.       Но Мэри не слышит окончание фразы.       – Что?       – Ничего.       – Не покажешь?       – Не покажу.       – То есть не хочешь по-хорошему?       Озорство пронзает все её лицо, когда она прищуривается и скрещивает руки.       Это же настроение мгновенно отражается в Томасе.       Он смотрит на неё, разглядывает, как сложно это ни было бы из-за солнца, и – боже – в этот момент он любит в ней все: от тона голоса до эффектно сидящей шляпы. И любит ли? Возможно, обожает. Хорошее слово.       Он хитро облизывается и вскидывает левую бровь.       – Не хочу.       – Тогда иди сюда.       Она седлает его, и они сливаются в долгом и сладком поцелуе, наполненном бесконечным количеством радости.

~

      Медовый месяц технически продлился три недели, за которые они успели побывать и в Италии, и проехаться до Испании, по побережью перебраться во Францию, навестить Ника с Эми и вернуться домой в Лондон. Отдохнули они действительно на славу, почти привыкли делить одну фамилию – хоть у Ми с этим потом и будут еще очень большие проблемы на работе – и в каком-то смысле как их отношения, так и они сами заиграли некоторыми другими красками.       Особенно это было видно по Мэри. Она совершенно неповторимым образом похорошела – это был тот сорт абсолютно нелогичных изменений в человеке, которые случаются, скорее всего, из-за того, что должны случиться. Она стала вести себя увереннее, расслабленнее и даже обаятельнее. Она больше шутила, она стала по-другому одеваться, чаще распускать волосы и даже носить каблуки. Нет, Мэри не хотела привлекать чужое внимание – это, скорее, было побочным эффектом. Но ей было так хорошо, что это проявлялось во всем.       Очевидно, ключевым фактором стал брак, как бы скучно это ни звучало. Как уже было упомянуто, Ми к двадцати пяти годам не думала, что с ней хоть когда-то это произойдет – на то были свои причины – в первый год их отношений с Томасом она в принципе его серьезно не рассматривала, во второй год было рановато, в третий она была готова поставить на нем крест, но вот – она его жена, а он её муж. Это была новая жизнь, это был другой уровень их ответственности друг перед другом – и это всё чертовски ободряло Мэри. А Томас ни одним намеком не показывал, что на него нельзя рассчитывать.       На самом деле, он действительно дорожил этим самым пустым и формальным из всех формальных набором отличительных качеств – кольцом, словами и росписью. Несколько нетипичным образом, вразрез с теми же самыми классическими словами (например, фамилиями), он воспринимал это все, как официальное присоединение его к миру Мэри. Томас не считал, что обладал чем-то, кроме вредных привычек, денег и парой книг, к чему мог бы её приобщить (хотя это было вовсе не так, но отчего-то Том упорно игнорировал такой взгляд на картину мира).       Во весь медовый месяц он, параллельно приглядываясь к ней всё больше, был нежен со своей женой так, словно они только начали встречаться. Неизвестно, понял ли Томас всю полноту качественного изменения, случившегося с Ми или нет, но любоваться он ей мог бесконечно. Эти двое по приезде действительно напоминали те самые сладкие парочки молодоженов, как будто брак обновил их отношения настолько, что предыдущие три года выветрились из головы (что было бы и нелепо, и полезно одновременно).              Тем не менее, семья Маккензи вернулась на Хилл-роуд. Мэри влилась в работу с какой-то оскорбительной для Томаса скоростью – ему хотелось, чтобы по утрам она чуточку медленнее стремилась от него уйти. Но Ми не терпелось выпустить накопленную энергию от удовлетворения собственной жизнью, это шипучее ощущение того, насколько она сама по себе беззастенчиво хороша, а главное, что хороша настолько, что даже мир вокруг неё похож на хвастовство, на разврат в каком-то высоком смысле. Это было бесконечно самовлюбленно, но это было так безобидно, и в сущности никто кроме неё самой и не знал, какими мыслями и чувствами она себя тешит. Зато все видели, как Мэри Маккензи с гордо поднятой головой и отточенной остротой ума каждое утро приходит на работу.       Томас постепенно тоже начал тормошить себя, встречаться с людьми и хотел уже сесть работать над новой книгой с Мэтом. За это время они на достойном уровне оттренировали навык написания произведений вдвоем – в конце прошлого года вышла довольно толстая повесть уже окончательно ладно вмещающая по тексту язык обоих авторов.       Писать вдвоем всегда было интереснее. Они словно думали одновременно, чаще всего вслух, и что наговаривали, то и записывали, чтобы потом править – также шумно и вместе. Это превращалось во что-то совершенно одухотворенное, как работа малюсенького оркестра – только с двумя людьми, играющими на всех инструментах сразу. Томас часто связывал свои неудачи с написанием секретной «принцессной» (как окрестила её Ми) повести именно с тем, что слишком привык думать на две головы. Словно Уэлсли стал частью его сознания, его мира – творческого, конечно же. Такой процесс самого написания текста, как читатель может легко догадаться, безумно личный и не терпящий вмешательств. Даже Мэри бросила хоть иногда к ним подсаживаться – хотя чем координированнее работал их коллективный разум, тем это было интереснее – чувствуя, что мальчикам необходимо пространство.       Что же до нынешних задумок, если коротко, они хотели писать роман про восточного монаха и хождения к нему, приплести или мистики, или трипов, за которые в ответе теперь полностью был Мэт, и уже имели многословные черновики. Однако, на первых же сессиях все пошло не совсем так, как ожидал Том.

~

      – Мэт! Как я соскучился!       – Нежный наш.       Тепло встречают друг друга Маккензи и Уэлсли в гостиной на Хилл-роуд – Мэт зашел прямо как домой, что еще больше развеселило хозяина. Даже Эля встретила его с приязнью.       – Ну, что не успели съесть себя за медовый месяц? – смеется гость.       – Во-первых, и не мечтай, во-вторых, нет, – Томас машет пальцем. – Да ты и так все знаешь.       – Ну мало ли, – Мэтью ухмыляется и закатывает глаза.       На самом деле, они если не постоянно, то регулярно были на созвоне. Что ж поделать – было что рассказать.       – Так, неважно, в любом случае, – деловито чешет затылок Том. – Сядем? Я привез лимончелло из Италии и вина из Франции.       – Ох, вы меня балуете, пойдем.       Довольно улыбается Уэлсли и идет мимо Маккензи в гостиную – а тот остается стоять на месте. Ему в глаза бросается то, что он до этого не заметил – и прямо сейчас он в ступоре именно из-за того, как он мог это вообще не заметить.       На него в упор смотрят два блестящих зеленых глаза.       – Здравствуй, – тихо и по-прежнему сладко звучит голос. – Мы знакомы, Томас.       Маккензи на долю секунды коробит такое личное обращение, хотя они виделись всего раз, но его удивление прерывает Уэлсли, вновь появившись в коридоре.       – Чего завис? Элис испугался?       Том успел лишь изумленно вскинуть на него голову…

~

      Маккензи знал эту женщину – их представляли, и она, как читатель прекрасно помнит, когда-то заваливала его письмами и звонками. Но он не мог сказать, что она его раздражала уж тем более, когда её привел Уэлсли.       Может возникнуть закономерный вопрос – если парни созванивались за время разъезда, как Том мог не знать, что Мэт начал отношения с Элис? Что ж, Томас знал. И знал, что девушку звали Элис. Но ни Уэлсли ни разу не давал намека (даже фамилии не произнес), что это была та самая девушка, ни Маккензи ни разу об этом не задумался. Мэт не рассказал, ни как они начали сближаться, ни было ли у них первое свидание, ни каких других подробностей, кроме того, что он встретился с ней второй счастливый раз на выставке и дальше закрутилось – и то, рассказал он это только по телефону, спустя приличное время от той самой выставки. Томас знал наверняка только одно – что его друг был безумно влюблен.       В любом случае, Маккензи естественно не выказал никакой неприязни и был самым доброжелательным хозяином дома. Мэтью, хоть и не выглядел с ходу, как влюбленный голубок, время от времени посматривал на Элис так – что, ну, кхм, в общем, Том вполне понимал эти взгляды и не осуждал. И даже довольно странное появление этой девушки в доме на Хилл-роуд без приглашения он объяснил для себя именно этой страстью.       В тот день они даже не касались работы – болтали о жизни, пустяках и погоде. Элис говорила очень мало, не распространялась о себе, только о своём творчестве – в основном современном и провокационном – и, на самом деле, довольно пристально разглядывала парней. Закончилась эта маленькая встреча достаточно быстро, так как Томас был в абсолютной уверенности, что Мэт привел свою девушку сюда именно потому, что у них были большие планы после. Ну мало ли, свежесть отношений, романтика, всякое такое прочее.       И когда через раз Элис снова появилась в гостиной на Хилл-роуд – это было милой неожиданностью. Когда в очередной раз дома у Уэлсли Мэт уверил, что она никак не помешает им работать, сидя в углу и их слушая – это было приятной параллелью с Мэри. Когда Томас стал замечать, что на всех выходах, встречах и собраниях рядом с Мэтью была Элис – это было очень романтично. Но когда первый раз эта женщина сделала замечание на идею Маккензи во время их с Уэлсли мозгового штурма по созданию сцены, а Мэт это допустил – вот, пожалуй, тогда это стало проблемой.              Мэтью Уэлсли был человеком, который страстно отдавался идее – или человеку, или работе, или чему угодно, если это, конечно, действительно его интересовало. И отдавался не просто страстно, но с жесткостью. Он был готов защищать свои интересы с боем – черта, развившаяся в нем, когда он вырос, как ответная реакция на забитое детство. А как иначе он смог бросить Америку, в которой имел неплохую работу, дом и жену?       И в этом никогда не было ничего плохого для Томаса. В творчестве они всегда пытались находить общий язык, и он лично испытывал некий сорт гордости, когда иногда пропихивал чисто свою идею, зная, с каким человеком работал. Извращенное удовольствие он получал от направленного, как луч света, внимания Мэта – ведь всегда приятно получать внимание человека, от которого ты его хочешь. Он чувствовал эту страсть Уэлсли, когда дело касалось работы, и да, действительно, можно упрекнуть Маккензи в том, что он немножко со слишком большой любовью относился к их творческой кухне – но этого ощущения не было бы без такого же отношения Мэта, который иначе не мог заниматься чем-либо хорошо. На самом деле, это играло Маккензи на руку – ровно до тех пор, пока он был приоритетом Уэлсли.       Черт его знает, что было в этой Элис. Томас её немножко попугивался с этими пустыми и как будто глупыми взглядами и странными идеями, которые он не понимал. Но Мэтью – с ним произошел коллапс. Он был убежден и был готов доказывать это чем угодно – хоть зубами, хоть головой – что она понимала его как никто. Уэлсли твердил это Маккензи раз за разом, но Том все никак не мог объять, что же тот имел в виду?       Тут стоит остановиться на представлении ситуации со стороны Томаса: в ходе их соавторства, он считал, они достигли единой волны, особого уровня взаимопонимания – а иначе, как могли бы так писать, что даже искушенные критики, в целом, удовлетворялись их текстами. Тогда каким боком тут выступает Элис? Что она понимала такого, чего не понимал даже Маккензи? Нет, конечно, можно просто ответить, что постель решает и у Мэта заплетался язык, что он понятия немного другого уровня стал перекидывать на романтику. Но Том знал его. И знал, что тот имеет в виду именно то, что говорил.       В Томасе Маккензи это вызывало... слишком сложный комок чувств. Сначала – сочувствие. Он понимал, что значит по уши влюбиться, сходить с ума от страсти (пусть и не такой) и с натренированностью писателя входил в положение влюбленных, только начавших свои отношения.       Потом – замешательство. Когда размеры и выражения стали нелепостью и чем-то почти дискомфортным для него и окружающих, он не знал, как стоит скорректировать друга (конечно же, просто ослепленного любовью).       Третий слой – негодование. То есть женщина постепенно становится столь же важной, что и работа, что эти две вещи никак не разделить? Даже раз в неделю?       И самый нижний – гнев, который больше следовало бы назвать яростью. Так, женщина теперь знала лучше него самого. И к тому же значила в глазах друга больше, чем он. Друга, с которым когда-то они только начинали писать, познавая целый мир, друга, который обязан всем своим писательским успехом Тому, друга, который был настолько близок, что они могли обсуждать любые темы, ловить мысли друг друга и в целом существовать как почти как нечто единое.       Словно в один день на всем этом списке был поставлен крест. Теперь Элис должна была ходить везде с Мэтом, сидеть рядом, вставлять свои комментарии, а Уэлсли – что же Уэлсли? О, это самое больное для Тома. Он оставался таким же. Такие же мысли, глаза, движения. Но при этом сознательно и совершенно допускал все то, что происходило. И Маккензи знал, что если ему хоть попробуют сделать замечание – он перегрызет глотку.       Он видел пару подобных сцен на общих вечерах, когда пьяные и прямолинейные люди со смехом и сходу озвучивали то, что в Томе оседало пару месяцев – и Мэт мгновенно был готов вступать с ними в рукопашную. Когда на встречах с издательством просили вывести постороннего человека – Мэтью говорил, что если уйдет она, то уйдет и он. Это был Уэлсли во всей своей красе, во всей категоричности собственно характера, который никогда не был сахаром, и терпеть это становилось невозможно. Невозможно больно.       

~

             Звонок колокольчика при входе в магазин. Специфический запах. И полки заваленные конвертами пластинок.       – Добрый день, мисс Холли.       – Уже миссис Маккензи, мистер Берри, уже миссис, – Мэри с очаровательной улыбкой встречает своего замечательного друга.       – Ох, вы должны простить мне это. Боюсь, что я не смогу привыкнуть к новой фамилии.       Засмеялся в ответ мужчина, переваливший за шестой десяток, с прекрасной седой бородой, владелец магазина пластинок.       Ми пришла сюда в процессе прогулки с Эли, которая теперь послушно сидела у неё правой ноги – ох, она знала это место со своего раннего щенячества, поэтому хозяин не то, что замечание не сделал, скорее обрадовался появлению этой собаки.       Это был любимый музыкальный магазин Мэри – она ходила сюда уже много лет, и именно поэтому была на короткой ноге с владельцем. В этот раз Ми пришла сюда из любопытства – посмотреть, что вышло нового. Как раз утром выходного дня тут почти никого не было.       – Миссис Маккензи, – исправился старичок, с хитрой улыбкой подзывая свою покупательницу. Та с удовольствием оторвалась от полок и подошла к прилавку. – У нас появилась вот такая новинка, если вам интересно.       Он выложил перед собой сингл группы The Beatles, который гласил «She Loves You/I'll Get You». Взгляд Мэри мгновенно охладел, когда уперся в фотографию четырех широко улыбающихся парней.       Она все еще не считала Битлз чем-то своим – скорее чем-то, принадлежащим Энн. Поэтому покупать их без санкции старшего по теме было как-то странно для нее. Тем более подруга еще не рассказывала ей об этом сингле. У неё есть шанс преподнести ей подарок или..?       – А он хороший? – наконец, улыбнулась Мэри.       – Не знаю, но вам такое нравится.       – Ах, если нравится... Вскроете, дадите послушать?       – Конечно-конечно, – хозяин засуетился, стал искать нож и снимать иголку с нынеигравшей пластинки, приговаривая: – Привезли только в эту пятницу. Я даже сам еще толком не слышал, только отрывки по радио...       – А хорошо продаются Битлз? – спрашивала Ми, оперевшись о прилавок.       – Ну, в целом неплохо.              В тот раз миссис Маккензи покинула магазин с покупкой.       Она шла по чистеньким английским улицам позднего августа, шурша временами попадающимися листьями, а Эля спешила перед ней на натянутом поводке. Она не пыталась сорваться вперед, но, очевидно, ей просто так нравилось, а Ми это даже веселило. Она уверенно отстукивала каблучками своих туфель и вспоминала кадр из того мультфильма, что вышел в позапрошлом году, про долматинцев. Так мило. И муж её чем-то похож на Роджера.              В том же изысканном ключе девочки достигли дома. Ми не терпелось поставить пластинку. На Тома она не рассчитывала – он или работал с Мэтом в гостиной, или уже отсутствовал. Но это неважно – она всегда могла позвонить Энн.       "Ах, а ведь это хорошая мысль," – подумала Мэри, когда открывала калитку.       За медовый месяц – продлившийся так же три недели – она уже совсем привыкла, что её подружки нет в городе.       Миссис Маккензи вздохнула, вспомнив, какая трогательная у Энн теперь уже Эшфорд была свадьба. Платье, чуть ли не лучше, чем у неё самой, украшения для зала в одном стиле, роскошный торт, такие красивые танцы. Только музыка была не лучше, чем у Маккензи на свадьбе – потому что её выбирала сама Ми.       В любом случае, нужно было поболтать о новом сингле. Может быть, даже сходить в кафе. Да, Мэри нравилась эта перспектива.       В дом она залетела легко, прикрыла дверь, сняла пальто – было прохладно – начала снимать поводок с Эли и услышала шум в гостиной, как топот, какие-то движения. А потом громкие возгласы.              Вызывающее:       – Да пошел ты нахуй.       И уже более угрожающее в ответ:       – Не выёбывайся.              Мизансцена в гостиной: Мэтью стоял в середине, спиной к камину, скрестив руки, оглядывая оппонента самым презрительным взглядом. Томас словно защищался и нападал одновременно, стоя за спинкой дивана, вцепившись в неё обеими руками. Выглядели они ну точь-в-точь как кошка с собакой.       – Нарываешься, – отчеканил Уэлсли.       – Ой, расскажи мне, – съязвил Маккензи. – Как ты можешь это игнорировать?       – Её я не игнорирую, – он вскинул голову.       – А меня да?       – Да че ты из пустяка проблему строишь?       – Ты это уже четвертый раз повторяешь, а тебе четвертый раз отвечаю, что нихера это не пустяк. Я так работать не могу.       – Так не работай.       – Уэлсли.       – Маккензи.       И они молча уставились друг на друга в неизъяснимой ярости.              Мэри прекрасно слышала эту грызню. Первое, что она сделала, запихнула Элю в первую дверь по коридору налево – на кухню – быстро шепнув твердое «жди», и аккуратно, через столовую выглянула в коридор, ближе к эпицентру событий. Вмешиваться она точно не планировала, но её охватило странное оцепенение – доходящее почти до бесчувственности наблюдателя.              – Что поменялось, что заставляет тебя так себя вести, – жестко шипел Томас.       – Я веду себя как обычно, – почти истерично парирует Мэт, явно разрушая свой невозмутимый вид.       – Как обычно, как упрямый баран, – кивает тот.       – А ты визжишь как баба.       – Мне, знаешь ли, приходится. Потому что кто-то или в край охуел, или ослеп.       – Охуел, – в сторону усмехнулся Уэлсли.       – И что мне тебе теперь об пол ёбнуться, – вспыхнул Маккензи, стукнув ладонями о диван и раскинув руки.       – В жопу хотелки свои засунуть. Я сказал, она будет тут сидеть, значит, будет тут сидеть, – мгновенно перешел в наступление тот. – Я скажу, и она к тебе на кухню есть придет. Или ты меня тут больше не увидишь.       – Мудачьё пятиламповое, ты можешь хотя бы попытаться договориться, – раскричался Том.       – И не подумаю.       – Ну и вали к чертям из моего дома.       Он наконец отвернулся и махнул рукой в сторону двери.       – Не ты меня выгоняешь, я сам ухожу, – поразительно, неприятно спокойно и зло произнес Мэтью, неспешно проходя мимо него.       – Да мне без разницы. Хоть вознесись на небеса.       Томас дождался, пока Мэт не выйдет во двор, и только тогда, кажется, шагов в семь преодолев всю длину дома, выскочил на крыльцо и крикнул тому вслед:       – Чтоб я её в своём доме больше не видел!       – Я приду с ней на ужин в понедельник!       Зло гаркнул Уэлсли, хлопая калиткой. Тут же после громким взрывом захлопнулась входная дверь.              С минуту в доме было очень тихо. Мэри сидела в столовой и с пустым, но крайне недоумевающим лицом смотрела куда-то в сторону Эли, тоскливо легшей на кухонный пол. Вдруг в проходе появилась голова Тома – нахмуренного и нетерпеливого.       Ми аж вздрогнула, когда его увидела, но тут же с выражением полнейшего негодования одними губами произнесла «Какого хрена это было?», всплеснув руками.       – У нас произошло, – медленно начал он, поджал губы и дернул плечами. – Недопонимание.       – Серьёзно? – воскликнула Мэри. Она настолько не понимала ничего, что даже спросить нормально не могла.       – Ну, как видишь, довольно серьезное.       Тому было стыдно, что его застали при такой сцене. Но он был так взвинчен, что не знал даже, как повести себя – извиниться или... забыть все, к чертям. В общем, он продолжал неловко выглядывать из-за двери с выражением крайней суровости на лице.       – Ты мне расскажешь? – наконец, с видимым трудом Ми подобрала слова.       – Ну-у, – прокряхтел Томас, больше показываясь в столовой. – С чего бы начать.       Так Мэри узнала об Элис.

~

      Доподлинно неизвестно, почему Томас не хотел рассказывать об этом раньше. Возможно, ему было неприятно признавать действительность, может быть, было стыдно.       Ми прослушала краткую сводку событий без лишних комментариев – выразила сочувствие, сказала пару ободряющих слов и оставила Тома. Это был такт в высшем его проявлении – на самом деле, она ужаснулась ничуть не меньше мужа, но тот не был таким человеком, который сразу согласился бы на вмешательство в то, в чем он сам еще пока не разобрался. Даже если бы это было слишком выраженное сочувствие. Хотя в каком-то смысле эта ситуация Мэри и рассмешила – как своей нелепостью, так и тем, насколько же Мэт был Мэтом.       Тем не менее, ссоры продолжались. Все было очень странно. Томас и Мэтью регулярно ругались, но каждый раз после этого встречались так, как будто ничего, в общем-то, и не было. Встречи никогда не отменялись, разве что переносились, и да – в тот понедельник Мэт пришел на ужин с Элис.       В ходе их прений Маккензи отчаянно старался всеми правдами и неправдами достучаться до оппонента, но избирал для этого одновременно продуманную и опрометчивую тактику. Он не перегибал палку и не давил на больные, запретные темы – например, никогда не попрекал Мэта тем, что он буквально кусает руку, которой обязан своим пропитанием, и всегда сдерживал жгучее желание назвать Элис, кхм, женщиной легкого поведения (так как за последнее время он успел узнать и некоторые слухи). Главным образом, из-за этого ссоры и получались такими громкими и пустыми. Мэт чувствовал, что им недовольны, но не могут сделать ничего серьезного, поэтому спокойно вставал в оборону и переходил в вялое контрнаступление – все-таки, он не хотел разорвать с Томом.       Читатель может подумать, что это был холодный расчет – ничего подобного. Почему Том так сильно и отчаянно старался ввязаться в конфликт и даже самыми противными для себя методами попытаться вернуть Мэта в чувства? Потому что ему было до безумия страшно расставаться с тем замечательным маленьким миром, что они создали. Он любил этот мир, он им дорожил, а главное уже не мог представить свою работу без него – словно весь его предыдущий опыт стерли. Уэлсли дорожил этим тоже. И в этом была проблема.       Проблема заключалась между желаемым и действительным. Мэт хотел всё и сразу – но устроить это органично было невозможно. В Элис он влюбился почти жестоко (для себя, конечно), он не мог без неё дышать, даже отпустить на сантиметр. Ревность звериная, так подходившая его характеру, охватывала его в мгновение. Тут Уэлсли не мог ничего поделать – а вот Маккензи он мог под себя подминать. В их отношениях он как-то всегда, по традиции занимал позицию старшего, на которого равняются, с которым хотят проводить время. Ему нравилось это ощущение, что он себя дарит. И, к сожалению, в своем праведном гневе Томас неосознанно вел себя именно в соответствии с этим паттерном.       Помимо того, что так он развязывал руки Мэту, утверждая его во мнении, что он правит балом, он сам чувствовал, что задыхается во всем этом. С каждым разом слова постепенно переставали что-то значить, с каждым разом он все больше просто позволял Элис вмешиваться в его работу – и ненавидел в себе все из-за этого – с каждым разом он все хуже мог проговорить Мэту свою мысль, все чаще с ним случался тремор просто при виде Уэлсли, все реже он огрызался впопад. Все походило просто на избиение лежачего. И Томас больше всего боялся того, что начинал соскальзывать с тонкой грани самоосознания.       Он действительно теряет свой комфорт и любимый антураж работы с приходом Элис? Он действительно злится на Мэта? Чего он так опасается? Может быть, Уэлсли прав? Может быть, он придумал все проблемы?       Буквально в пару недель ситуация стала невыносимой.       

~

             – Я тебе говорю— Нет, ты меня послушай! Да, это нормальный кусок, что ты выёживаешься? Тогда сам пиши, если тебе не нравится! Да? Ну и пожалуйста!       Громким и срывающимся, слишком нетвердым при такой высоте тона голосом Томас кричал в телефонную трубку, которую потом с силой бросил на аппарат.       Он вцепился в тумбочку, на которой стоял телефон, двумя дрожащими от злобы руками, опираясь и пытаясь отдышаться.       Мэри в это время стояла в коридоре. Кто-то, скорее всего, будет утверждать, что она подслушивала, но на самом деле Ми просто слышала все эти крики – обратное было бы сложно. Почувствовав резкую и странную теперь тишину, она приблизилась, на мгновение замерла у прикрытой двери, а потом вошла в комнату.       Томас не выдал и тени реакции изумления, лишь резко отвернул голову от порога, не меняя положения тела, только одной рукой начиная утирать лицо – словно не хотел, чтобы на него смотрели.       Это была довольно понятная для Мэри просьба выйти – но оставить его в таком состоянии для неё было немыслимо. Она встала, когда увидела это движение, но лишь на секундочку, переминаясь с ноги на ногу, а потом в пару решительных шагов подошла к Томасу с серьезным личиком и обняла его со спины.       – Первый раз, да? – тихо и с горечью спросила Ми. Не так, как когда жалеют, а так, как с высоты опыта узнают чужое чувство.       Деструктивные отношения. Она знала все эти схемы, все эти слова и все эти чувства наизусть. Мэри с грустным смехом считала, что каждый должен через это пройти – если не со второй половинкой, то с друзьями. В каком-то смысле, она даже лучше, чем её муж понимала, что с ним происходит, ведь когда-то тоже имела такие проблемы с работой и учебой. Однако несмотря на все короткие разговоры и мягкие советы, она не могла помочь Томасу – это заведомо была очень сложная ситуация, в которой, прежде всего, необходимо было самому примириться с одним единственным способом полного решения проблемы. А именно – разорвать. Но каким-то образом, Тома обошел этот опыт, и он не мог так легко на это решиться.       Где-то в глубине он наверняка понимал, в чем неправ, что нужно, чтобы решить проблему, и что Мэри знает лучше. Однако это делало ему только хуже, а не помогало определиться. Это чудовищное сомнение во всем и всех съедало его.       И прямо здесь и сейчас его жена застала его в самой низшей, унизительной точке.       Мэри одной рукой обхватила его за талию, а вторую положила на грудь. Томас резко и не очень аккуратно схватил её запястье, лишь бы оторвать от себя, и опустил на ту же талию – не хотел, чтобы она чувствовала, как колотится сердце. Бесполезно – слышала его со спины, к которой прижималась щекой.       – Ты совсем перестанешь меня любить после этого? – пробормотал он, характерно рвано вздохнув, сюрпнув носом. Неужели он плакал со злобы? Что ж, хуже быть для него просто не могло.       – Буду только сильнее, – не выделываясь, не уверяя никого ни в чем, а просто, как будто в сторону, для себя ответила она.       В этот момент Мэри подумала самое простое и естественно, что могла: если он пока не может быть сильным, значит, сильной будет она.

~

      Ситуация между соавторами, как погода, менялась стремительно и все больше в сторону шторма. От описанной выше ссоры в доме, которую застала Мэри, не успело пройти и двух недель, как Томас и Мэт дошли до такой степени столкновения, что уже не могли писать вместе. Контракт с издательством, тем не менее, необходимо было выполнить.       Спешно идея с монахом была разбита и перешита в альманах – сюжетные ветки или отдельные сцены разделили и спрессовали до самостоятельных историй. Они признали, что не смогут осилить новеллу вместе целиком, но как-то согласились, что рассказы попробуют написать вдвоем – хотя бы фрагментами.       Это все придумалось в один момент, когда Томас все же допустил Мэри целиком и полностью до своих переживаний и вдруг смог найти в себе силы снова отвечать Мэтью. Как минимум, дойти до идеи этого разделения. Да и Уэлсли как-то вымотался с этой постоянной грызней. Поэтому дело решили устроить так: каждый будет писать свои фрагменты, заранее распределенные, отсылать друг другу на отчитку, все замечания будут отдельно обсуждаться авторами и так готовый текст будет утверждаться.       Они почти так работали над самой первой совместной книжкой, и план был просто прекрасный, если бы не одно но – как только они начинали проговаривать замечания и то, в чем чужой текст был неправ или неточен, они мгновенно собачились. Они просто не могли конструктивно объяснить друг другу свои мысли, что приводило к очередному беспорядку.       Тогда, как самое логичное, что было возможно, решили побежать на нейтральную территорию – к своему литературному агенту. Однако он был у них один – и, если честно, не очень понимал, что от него хотят. Выбрать, чей текст лучше? Вроде нет – когда он пытался, его в грубой форме затыкали. Решить, кто будет главнее? Тоже нет. Что тогда он мог? Парни вели себя как тринадцатилетки, которые с видом взрослых и разнообразной руганью решали, чья машинка лучше.              На вторую встречу с агентом Томас привел Мэри. Это было почти тоталитарное решение, обоснованное принципом «а пусть Мэт не думает, что он один так может». Ми не была заинтересована в этом мероприятии и своем присутствии, но согласилась. Это была возможность первый раз оказаться у их агента, что представлялось довольно занимательным.       В назначенное время, в назначенном месте мистер Маккензи явился на пороге кабинета литературного агента вместе с миссис Маккензи, придерживая её за талию, с самым озабоченным лицом из возможных.       – Том, здравствуй! – тот кинулся встречать своего подопечного. Но главное, как он улыбался Томасу. Ми аж вздрогнула.       Это был среднего роста человек, еще не старый, но уже в годах, с невероятно аккуратно уложенными волосами и лоснящимся лицом.       Маккензи, конечно же, пришел раньше Уэлсли – он никогда вовремя не приходил.       – Здравствуйте, мистер Браун, – кивнул тот, осматривая кабинет.       – Я сейчас попрошу принести нам чай! Здравствуйте, миссис Маккензи, – обратился он к Мэри, настороженно его оглядывающей, но тут же вернулся к Тому. – Как думаешь, Мэт скоро придет?       – Не знаю.       – Ну, я скоро вернусь.       И он выскочил из кабинета.       «Небось, сейчас сам чай заваривать будет,» – подумала Мэри и поспешила возмущенно зашептать Тому, дергая его за рукав.       – А ты знаешь, что он пидо—       – Чш, чш, – зашипел Том, прикладывая палец к губам и опасливо посматривая на дверь.       – Ты видел, как она на тебя смотрит? Тебя не смущает, что он на тебя глаз полож—       – Тихо, дорогая, – засмеялся он, наконец отбрасывая свою хмурость. – Зато как он за меня ходатайствует, такое еще поискать. Я все жду, когда он скажет, чтобы Мэт меня слушался.       Но Ми не унималась уже из детского азарта – ей нравилось, как Том улыбался:       – Это потому у него на тебя—       – Чш-ш, милая, давай хоть не тут. С удовольствием буду обсуждать с тобой у кого на что... Но дома.       – Сейчас нам принесут чай. Вы пока присаживайтесь, – в дверях появился мистер Браун.       Далее какое-то время потратили за обсуждением новостей и политики, пока ожидали второго автора. Но вот он наконец появился.       Мэтью вошел весь осунувшийся, какой-то сухой и с точно таким же недовольным выражением лица, что и Томас до этого. Они на мгновение сцепились холодными взглядами, и Мэт прошел внутрь. За ним тенью проследовала Элис. Дальше вновь пошел разговор о кусках и повестях.       Бедный мистер Браун – которого Ми теперь искренне жалела – никак не мог угадать, что от него хотели услышать два писателя, и в целом бессмысленность полилога была зашкаливающей.       – Я говорю, что в этом куске Томас просто не попал в понимание персонажа.       – Мы проговорили персонажа изначально, как я могу в него не попасть.       – А потому что этот абзац на пятой странице ни к селу ни к городу. Он портит всю картину. Написан по-дибильному.       – Так, ты за словами следи.       – Я не могу выразиться иначе, если это именно так.       – Мальчики, успокойтесь. Что вы от меня хотите?       – Я хочу, чтобы он это переписал.       – Да что «это»?       – Кретинизм свой.       Казалось, чем дольше они находились рядом, тем автоматически больше распалялись.       Мэри было неинтересно. Ни злое лицо Мэта, ни кислое и замученное лицо мужа, ни виноватая улыбочка мистера Брауна. А вот Элис привлекала её без меры. Раньше она её уже видела – технически, даже до рассказа Тома, просто тогда, она не догадывалась, кто перед ней. Элис сидела ровно на стуле и с повелительной ноткой осматривала всю ругань. Она, как и Мэри, не имели никакого влияния на то, что происходило над столом – разговаривали мужчины – но Элис выглядела так, как будто ничего особенного не происходило, словно она была выше. И смотрела своими большими зелеными глазами. Чем дольше Мэри в них вглядывалась, тем более тупым ей казалось их выражение. Она поморщилась, отвела взгляд и от скуки начала вслушиваться в происходящий бедлам. И в один момент ей пришла в голову мысль.       – Ребята, брейк, – заявил мистер Браун и потер лоб. У него всегда была привычка в стрессовые моменты брать паузы. – Выпейте чаю. Помолчите хоть минуту.       Больше всего Ми удивило, что парни мгновенно послушались. Но у неё было дело – она поспешила снова дернуть Тома за рукав.       – Томми, – позвала она. Он нагнулся к ней, а Мэри зашептала свою мысль.       Томас выслушал всё и вдруг посмотрел на неё большими глазами, выражающими полное принятие.       – Скажи им, – коротко и громко произнес он, кивая на остальных.       – Да-да, что хотела бы сказать миссис Маккензи, – вклинился мистер Браун.       – Я считаю, что мистер Уэлсли и мистер Маккензи смогут договориться, если будут записывать свои комментарии на бумаге с удержанием абсценной лексики и, возможно, со своими вариантами того, как можно улучшить текст, а потом передавать их вместе с остальными замечаниями. В этом случае автор фрагмента сможет сам поправить свой эпизод в соответствии с комментариями в тех местах, где посчитает нужными, и утвердить текст. По-другому вы книгу не добъете, – Мэри начала довольно официально спокойным и твердым голосом, но на последних словах, посмотрев в глаза «писакам», закончила как закончила.       Так и решили. Главным образом, потому что сидеть дальше было невозможно.              С таким значительным изменением – которое, как и многие гениальные открытия было прост как три копейки – дело пошло лучше. Обычно выбирали поверенного или посылали почтой – там уж как дойдет, не так уж это было и срочно.       Но не всегда это было и удобно. Привыкнув к такому методу, Томас снова вработался с азартом и стал писать все больше, чтобы не растрачивать мысль в праздности. И тогда на сцену вышла Мэри – поначалу вовсе неосознанно.       Том очень аккуратно стал просить её занести его капитальные заметки с оригинальным текстом Мэту в руки и забрать его примечания по пути на работу, или с работы, или за обедом. На самом деле, это происходило не слишком часто – раз в неделю или около того. Ему очень хотелось, чтобы это была именно она еще и потому, что та довольно подробно могла пересказать дополнительные комментарии Мэта, который тот придумывал на ходу и ленился записывать – сторонние люди просто не справлялись с этим. Сама по себе эта помощь была сугубо техническая и все еще во многом зависела от того, как Том с Мэтом будут себя вести и никак не умаляла их ответственности, но все равно сильно облегчала производственный процесс.       Первые разы Ми соглашалась, потому что ездила в тот район по работе – то ли к кому-то тоже что-то относить, то ли в другой институт. Но позже ей и самой стало нравиться то, что она устраивала между парнями.       

~

      Начало октября. Совершенно такой же раз, как и предыдущий, как и тот, что до был него, как и до до него. Мэри после работы заскочила к Мэту и стоит у двери – ждет, когда ей откроет местная прислуга (милейший старичок, непонятно зачем нужный в таком сравнительно небольшом доме, что принадлежал Уэлсли).       Она попадает внутрь, проходит теперь знакомые комнаты и попадает в гостиную.       – Ах, это ты, – не слишком вежливо, но беззлобно восклицает Мэт, глядя на неё исподлобья, сидя в кресле над бумажками.       – Да, добрый вечер, – улыбается Мэри. – Добрый вечер, Элис, – отдельно обращается она еще и к подруге Мэтью, что сидит на диване в соседнем углу. Человек, зашедший с улицы просто не приметил бы её, но Ми держала в голове, что непременно должна к ней обратиться так же, как и к Уэлсли.       – Здравствуй, – поздоровалась та.       Мэт бросил на девушек быстрый взгляд. Каждый раз одно и то же. Мэри не могла выбрать – это стабильность ей нравилась или все же казалась дурацкой.              Но, впрочем, немного поподробнее: в данный момент Ми проделывала небольшой трюк, благодаря которому была лучшим агрегатором между соавторами – уважение. В этой ситуации – будучи в логове практически противника – она довольно разумно занимала позицию «если бы я просто увидела такое в жизни, но не была связана с этим Томасом». Искренне, Мэри смотрела на Мэта с Элис как на влюбленных – как можно их осуждать? Они безусловно не правы, но они так милы в своей глупости (пока не доставляют проблем окружающим, конечно, но это другой разговор). Их можно понять. И она всем показывала это своё отношение – чем внаглую подкупала Уэлсли.       Он ощущал это подкоркой чувствительности, так воспалившийся последнее время. В первый же раз, когда к нему пришла Мэри, он вел себя так, словно его сбили с толку. Она всегда ему нравилась – и в смысле женщины, хоть он никогда и не думал о том, что у них могло бы что-то получиться, и в смысле человека. Уж больно она была бойкая – и пренепременно именно тогда, когда надо. Поэтому, когда Ми залетела к нему вежливая и улыбчивая, с силой сдерживающая брезгливость (что характерно за Томаса, не обращенной к Мэтью лично) и чрезмерный интерес, чтобы по пунктам передать всю информацию и все вещи, он даже забыл повредничать. Дело было в том, что чем больше Мэт связывал себя с Элис, тем больше он всех бесил – и это чувствовалось. Мэри была чуть ли не единственным человеком не из личной приязни к нему или попытки выудить из него что-то для себя принимала его бушующую страсть – даже если это приятие ограничивалось уважением. Но не это ли самое главное?       И Ми прекрасно знала, какую роль играет.              Однако, возвращаясь к происходящему:       – Томас попросил передать пакет. Здесь четвертая глава, со всеми пометками, ну, ты лучше знаешь, – Мэри обаятельно-хлопотливо закопошилась и достала все по описи.       – Да-да, – непривычно сговорчиво и спокойно ответил Мэт.       Он вел себя нетипично. Словно намеренно нейтрально, не желая перекидывать их конфликт с Томом на Мэри – ведь она ничего ему не сделала и даже как будто наоборот – но в то же время не имея возможности забыть существование этого конфликта – а от того чуть тише, чем обычно.       – Теперь твоя часть? – она улыбнулась так, что это можно было бы назвать почти кокетством, если бы причиной этого не было простое хорошее настроение и ей настолько не было бы все равно, что эти двое о ней подумают. Разберутся.       – Конечно, вот, – Мэтью аж сам встал и прошелся, чтобы достать из шкафа запакованный пакет и протянуть его Мэри. – Мне, в целом, нечего добавить. Неплохой кусок, там все, конечно, пошло не так, когда Том начал писать про вот того второстепенного персонажа... Я имею ввиду, в мой образ совсем не попал, но я пометил все, что мне не понравилось. Еще я не согласен с парой интерьерных зарисовок – их необходимо облегчить, просто выкинуть к чертям пару предметов мебели.       Он говорил по-деловому и, казалось, достаточно отстраненно, но некоторая нотка интереса проскакивала в окончаниях интонаций или коротких взглядах. И Ми с легким уязвлением угадывала, кем вызван этот интерес – Томасом. Она знает ответы на все вопросы, которые его интересуют. Но он их не задаст, а ей нет интереса проговаривать их вперед.       – Это все? – уточнила Мэри.       – М-м, – протянул тот. – А, точно, я забыл дописать в примечаниях, – а как еще. Ми начинало казаться, что он делал это нарочно. – Сегодня утром в голову пришло – нужно поменять концовку эпизода на более открытую. Я придумал забавный сюжетный поворот...       И Мэт пустился в короткое изложение, стоя у книжного шкафа, оперевшись на него спиной, а Мэри, присев на край кресла, стала помечать это в своем блокноте. Быстро, без переспрашиваний, отточено.       – Все, – заявил он, наконец.       – Поняла. Ладно, с этим вроде закончили, – и Мэри стала собирать сумку обратно.       – Как у вас вообще все? Как Эли? – вдруг невзначай спросил Уэлсли, падая в кресло. Те самые вопросы. Ах, как он хотел бы узнать поподробнее, но это был всего лишь классический английский смолток.       – Все хорошо. И Эли ничего. А вы как? Как твой последний проект, Элис?       Обязательно обратиться к ней лично, как бы она не молчала – обязательно. И Мэт это ловит.       – И у нас все хорошо, – вместо подруги словно поспешно ответил он.       – Сигаретку? – между делом предложила Мэри, найдя пачку в кармане. Может быть, даже случайно. – Хорошие – французские.       – А вы с Томасом курите одну марку? – как-то удивился Мэт и потянулся вперед, разглядывая упаковку.       – Тут, скорее, Том курит, а я у него краду от времени до времени. Элис, пожалуйста, тоже держи.       Ми протянула раскрытую пачку.       Мэт, пока брал, стянул две. Думал, не заметят, но это было трудно пропустить. А главное – что это значило. Уэлсли и Маккензи прекрасно знали, какой табак кто курит – а с учетом того, что курили они большую часть времени, это еще и значило, что прекрасно знали, как каждый пахнет.       – А ну если это подарок от соавтора, тогда, держи, – Мэт с незажженной сигаретой в губах полез в карман и достал одну из своих. – Возвращаю в своём эквиваленте.       Чудовищно. Мэри чуть не перекосило.       – Я обязательно передам, – та расплылась в вежливой улыбке. Боже, есть хотелось при нем же выкурить эту сигарету, чтобы надругаться над их сюсюканьем. Но она не могла. Не могла из-за Томаса.       Они еще немного поболтали, покурили, и Ми убежала. Как бы эти визиты не были странны, они неизменно её веселили в самом извращенном смысле этого слова. Если бы речь не шла о её муже и его друге, она бы отчаянно над ними потешалась, хоть и не без некоторой доли сожаления. Это была ситуация, в которой только она была взрослой – и смешно, и грустно.              Но чем же примечателен этот визит, что именно его было решено изобразить? А именно его продолжением.              Ми спешит домой. Она влетает по ступенькам и с азартом распахивает дверь. Она очень устала за сегодня, но очень рада вернуться домой – пятница, вечер, что может быть прекрасней?       – Привет, Эли, как ты тут? Не грызи бумаги, нет. Папа уже гулял с тобой вечером?       Томас нашел Мэри, сидящей на полу, обнимающей собаку.       – А вот и папа, да? – Ми, повернула морду Эли к появившемуся в коридоре Тому и рассмеялась. – Привет!       – Привет, – кивнул он и взялся за её протянутые вперед руки, чтобы помочь встать. – Как ты?       – Я устала, – бордо ответила та и полезла в сумку. – Вот, это от Мэта. Он сказал, что ты не попал в мистера Фиша, ну, или я так поняла, что это был этот второстепенный персонаж.       – Да, он, мы из-за него сойтись не можем.       – О, отлично. В общем, мистер Фиш, потом еще Мэт сказал, что ему кое-что не понравилось в интерьерах, но не знаю, пометил он это или нет, и еще сказал, что нужно ушить концовку, потому что он придумал новый вставной эпизод. Держи, – Мэри протянула ему папку и пару выдернутых листочков с заметками.       – Спасибо большое, солнце, – Томас поспешно и озабоченно вцепился в листы, в частности, жадно стал проглядывать заметки, почти игнорируя её, стоящую перед ним, но восторгаясь её трудом. Ми как всегда была на высоте – запись точечная, но аккуратная и понятная по содержанию. Ему иногда казалось, что её кто-то учил делать пометки так же, как он бы это сделал сам и даже лучше.       – Это еще не всё, я купила нам бумагу, – она достала её из сумки и подала Тому. Тяжеленная пачка. – Не знаю, у меня вроде запасы ничего, но я видела, что у тебя заканчиваются, можешь себе забрать.       Томас стоял, рассеянно и одновременно очень сосредоточенно глядя на все, что было у него в руках. Это его как-то сбило. Словно его осыпали подарками – и дело тут даже не в бумаге или заметке, а во внимании. Мэри увидела, каким-то непонятным для него образом, что ему не хватает бумаги – пошла и купила. Она с работы, она целый день сегодня на ногах, она бегала ему по поручению. Но пошла и купила бумагу.       – И, – Ми сделала значительный жест и полезла в карман пальто. – Это тебе подарок от Мэта. Это было трудно донести до дома не сломав.       В её пальцах показалась сигарета. Том как-то отчаянно в неё вцепился – поспешно сложил все бумаги на подвернувшийся комод и схватил протянутый «подарок».       – А как? – пробормотал он.       – Я угостила Мэта и Элис твоими сигаретами, Мэт рассмеялся и сказал, что если это твоя марка, то и он даст свои. Принцип Талиона, я полагаю, – как ни в чем не бывало изложила та.       Томас как-то глупо замолчал и уставился на простую сигарету. К черту сигарету. Мэри её принесла – более того, из-за неё он и получил эту такую важную вещицу.       Он вдруг задумался – сколько уже Ми бегает так к Мэту из-за него? Каждый раз задерживается, а потом приносит бумаги, составляет примечания, все пересказывает и передает вплоть до таких деталей. Черт, ей же хватило ума её не выкурить – Том просто не понимал, как можно было и это понять. Что это не просто сигаретка, это признание в улучшении отношений, что лед тронулся. И явно не из-за того, что звезды встали каким-то своим чередом, а из-за того, как Мэри преподносит, регулирует их образы друг перед другом. Быть разведчиком – действительно искусство.       Тому словно первый раз пришло в голову это настолько четко. Без шума бытовой рутины на заднем плане. А просто и чисто встало перед глазами. Вот эта глупая сигарета, как символ той помощи, что оказывает именно Ми, не просто бегая между ними. Он бы не смог, он сам бы не достиг этого результата в такие сроки – всего две-три недели.       Нежность, настолько глубокая и священная, что ее словами не высказать, объяла все его существо. И невероятная благодарность. Для него, как только он задумался об этом, представилось как что-то такое чуднóе, что о нем хотят так заботиться.       «Как я мог– как я смел не замечать это все время?» – с присущим ему пафосом воскликнул про себя. Но в чем-то его пафос был оправдан: без этой руки помощи он бы не смог так – успешно, или просто, или как угодно – выкарабкаться из своего рушащегося мирка. Этот мирок же действительно рушился – честно, очень странно, но рушился и поглощал все внимание.       Томас вдруг потянулся к Мэри и обхватил её, прижимая к груди и принимаясь осыпать всё её личико поцелуями. Его внимание сейчас как теннисный мячик металось от одного предмета к другому.       – Ай.       Лоб, висок, скула, щеки, пару раз в губы и еще раз долгий-долгий поцелуй в щеку.       Нахмуренные брови и гулкое сердцебиение, глубокое дыхание.       И легкая обескураженность на том конце.       – Том, с тобой все хорошо? Не болит ничего? – Ми аккуратно постаралась вывернуться, и Том её отпустил.       – Все хорошо.       Он посмотрел на неё внимательным взглядом, исполненным какой-то значительной мыслью.       Мэри попыталась угадать:       – Это ты мне так благодарен?       И глупо хихикнула, впрочем, сама понимая неуместность такого тона при настроении мужа.       – Да. Именно так. Спасибо, – отрывочно пробормотал он, все еще вглядываясь в неё. Но потом вдруг смутился, собрал принесенные вещи, сказал что-то про ужин и убежал наверх.       Мэри не поняла ничего, но это что-то случившееся её развеселило. Во всяком случае, та ночь была вполне приятной.

~

      Многое в голове Томаса словно перевернулось с ног на голову. Очень часто случаются с людьми такие перемены – казалось бы, ничего не произошло, а взгляд на вещи в одночасье становится совершенно иной. Как будто сознание просто открывает для себя новую дверь.       Маккензи долгое время, прежде чем допустить свою жену до всех подробностей его проблем, сопротивлялся этому. Он считал, что обязан хоть с чем-то в своей жизни справляться уверенно – так и было во весь промежуток, что они с Мэтом писали в соавторстве до Элис. В противном случае, уж как-то чудовищно глупо получалось, что Ми была единственной в состоянии держать свою жизнь под контролем.       Себя он ругал страшно, когда в итоге допустил её помогать ему во всем разбираться – считал, что ниже пасть ему уже некуда. Возможно, именно поэтому сам же спровоцировал её походы к Мэту – как сорт капитуляции. Но увидев, как далеко это зашло, он словно дошел до сшибки сознания. Томас, как уже было упомянуто, честно не понимал, зачем такая женщина так за ним ухаживала, так себя тратила – и в поручениях, и в моральной поддержке, и по дому. Его одновременно это восхищало и ужасало – ведь это может и закончиться? Это не обязано продолжаться. Ему это было очень хорошо известно по детству – все хорошее заканчивается. И это было самым страшным.       Поэтому Томас с совершенно искренней суетливостью в один момент, осознав всю ситуацию, стал вести себя настолько внимательно, насколько мог, каждую секундочку испытывая стыд, что не делал этого раньше. У него началась своеобразная лихорадка над «его сокровищем», которое, как он надеялся, было поручено только ему.              Все началось в ближайшее утро. Мэри проснулась одна в постели, потянулась, собралась и, спустившись вниз, нашла мужа у плиты.       – Доброе утро, тыковка, – он подскочил к ней и нежно, но быстро поцеловал её, тут же возвращаясь к своему занятию.       – А что..? – Ми успела к этому времени проснуться, но эта картина её все равно... впечатлила.       Том умел приготовить самое простое и даже пару блюд со звёздочкой, но не утром перед работой. Сегодня вторник и нет ни одного повода, чтобы, например, не попросить прислугу – тетушку Мэй.       – Я проснулся до будильника, очень не хотел тебя будить, ну а есть хотелось, – с легкой толикой сюсюканья в интонации ответил Томас. – Ты же будешь?       Ми посмотрела, что творилось на столешнице, и сглотнула голодную слюну – настоящий английский завтрак: жареные грибы, сосиски, нарезанный хлеб и прочее. А на плите наверняка яичница.       Они очень редко так завтракали.       – Буду, – тяжело закивала она, почувствовав, как голод связался узлом в животе.       – И я еще хотел сказать: я провожу тебя сегодня до работы? – Том бросил на неё короткий неуверенный взгляд, словно это была просьба.       Ми оглядела его с ног до головы.       – Хорошо, – ответила она. – У тебя дела в моём районе?       – Нет, просто... Просто пройтись хочется, – улыбнулся он.       Ну ладно. Пусть будет так. Мэри явно больше интересовал завтрак.              И все было бы ничего, пусть немного причудливо, если бы это произошло один раз. Но это случилось еще и через день, потом еще раз, и повторилось на пятый.       Томас словно не хотел выдавать себя, но с бросающейся глаза периодичностью устраивал такие сюрпризы. Он, как ребенок, встречал жену после работы, расспрашивал о всех деталях дня, помогал снять пальто, отнести сумку наверх. Он резко стал ловить любые её просьбы – от принести попить до желания приобрести любую вещь. Более того, он постепенно начал пытаться угадывать её и дарил ей маленькие подарки. Когда Ми лукаво спрашивала:       

За что?

      Он всегда отшучивался очаровательным комплиментом.       

За то, что украла моё сердце. Не возвращай, пожалуйста.

      В при этом Том все чаще стал провожать Мэри на работу. Хотя раньше делал это изредка, только если ему самому нужно было куда-то туда же.              И в один прекрасный день, примерно в середине того, как закручивался этот кокон заботы, когда Ми, собирающейся домой доложили, что её ждет на охране муж, она вдруг чуть не испугалась. Это было совершенно нетипично. Если подарки они друг другу дарили, просто последнее время он стал делать это чаще, то тут – нет. Такого не было.       Ей было понятно, что что-то в нем произошло, но увидев в его руках небольшой букетик цветов, Ми стала невольно додумать что-то нехорошее. Накосячил? Не дай бог, изменил – убьет.       На пути домой, она все же попыталась завязать об этом разговор.       – А по какому поводу такой сюрприз? Еще и цветы? – неловко ухмыльнулась она.       – Хотел порадовать, – Томас взглянул на неё своими большими голубыми глазами – такими нежными и как будто беспокойными. С его застенчивой улыбкой он был похож на собаку, прижимающую уши.       При этом само лицо было бесконечно уставшее и осунувшееся. Он выглядел измученным и шел на расстоянии шага, сунув руки в карманы, весь съежившись, сгорбившись. А все равно зачем-то пришел с цветами.       – Спасибо еще раз, но уж очень... неожиданно, – пробормотала Мэри. – Ты никогда не приходил забирать меня с работы.       – Нельзя? – хмыкнул он.       – Нет-нет, что ты... Просто это немного внезапно ты не находишь?       – Возможно.       Они замолчали. Ей не понравился его ответ – он словно закрыл еще больше дверей для понимания.       – Скажи, пожалуйста, что-то произошло? Ты сам не свой последние дни, я переживаю.       Мэри вглядывалась в его профиль, обращенный на темную, мерзлую дорогу, и видела, как дрогнули его ресницы, а сразу следом лицо стало просто непроницаемым. Том качнул головой в сторону и произнес:       – Не переживай, все в порядке. Просто я очень тебе рад.       – Ты не сказал это таким тоном, чтобы я не переживала, – Ми уже почти встала перед ним на дороге, чтобы заглянуть в глаза. – Есть что-то, что мне нужно знать?       Его взгляд был словно обращен в себя, но Том еще раз мило улыбнулся.       – Нет, я просто понял, что совсем не уделял тебе время. Исправляюсь, как видишь.       На этом моменте Мэри сдалась. Она поняла, что ну не вытащит из него чистосердечного признания, да и ситуация вроде бы была не катастрофичной. Господи, он же просто принес ей цветы, не повод накручивать себя.              Тем не менее, с того момента его забота только увеличилась. Ми уже казалось, что дом превратился для неё в одну большую подушку. Не сказать, что ей это не нравилось, но что-то не давало ей покоя.       Стоило ей прихворать – хоть головой, хоть горлом – Томас был самым добрым и внимательным. Когда она укладывалась на диван или кровать, он спешил взбить ей подушку и спросить, не холодно ли ей. Все выходные исправно проводил с ней и словно рвался увезти её к ним в шотландский коттедж. Он постоянно стремился оказаться рядом с Мэри, но при этом умудрялся выдерживать тон и не надоедать ей. Всегда давал время на одиночество, стучался, когда входил в кабинет, и, казалось, был готов сорваться с места, чуть та недовольно вскинет бровки.       Томас был очень тихим в своих хлопотах, но уверенным и убежденным. Он постоянно смотрел на неё совершенно по-особенному, как будто приглядывался, изучал. На самом деле, во все это время, примерно в весь октябрь с кусочком ноября, он перечувствовал к жене так много, что уж и терялся в том, чтобы это объяснить.       Сначала это была вина – Том сам её нашел и повесил на себя. Такое доходящее до мелких слез жжение нетерпения, чтобы что-то исправить, лишь бы не поломалось. Этот период в целом был очень напряженным. Потом вступило какое-то особое понимание, рефлексия над всем – и конфликтом с Мэтом, и собственной жизнью, и Мэри как человеком отдельным от Томаса, так и непосредственно его касающимся. Это было чертовски заумно, но почти все осталось записанным в его черновиках. В конечном счете, он пришел к какому-то болезненному и возвышенному чувству по отношению к ней, ко все той же самой неизъяснимой нежности для которой и слов-то не придумали. Порой он смотрел на неё – за работой или просто ходящей по дому – и его всего аж выворачивало от любви и чего-то еще, что он видел только в ней и испытывал только к ней, что вся грудь этим чем-то переполнялась. Томасу всю жизнь казалось, что так смотрят на иконы. Он не очень знал, как по-настоящему верующие люди ходят в церковь и как это у них происходит. Но ему казалось, что это должно быть именно так.              Однако, в один день в последних числах октября, вернувшись с работы и вновь получив подарок – на этот раз это был торт – Ми не выдержала и вновь вспыхнула допросом. Очевидно, что-то просто накопилось.       – Ты меня пугаешь! Ты ведешь себя просто странно, я не понимаю, что происходит...       – Да ничег—       – Нет, объясни мне, что с тобой приключилось. Ты не накосячил, иначе это уже бы вскрылось. Ты мне изменяешь?       – Боже! Мэри, не смей даже думать об этом. Ты же знаешь, что я из дома почти не выхожу.       – Тогда что?       – Я... не знаю, как тебе об этом сказать.       – Скажи уже наконец! Не мне учить тебя из слов предложения составлять, мы оба этим зарабатываем.       – Я скажу позже. Перед сном. А теперь иди пить чай и успокойся.              Тот вечер, после небольшой паузы, прошел относительно нормально. Мэри извинилась за свой нападок, в свойственной ей манере устыдившись повышенного тона, а Томас в принципе вел себя словно виноватый. И ночью в спальне произошла следующая картина:              Томас лежит, вытянувшись на животе вдоль кровати, и дремлет. Но вот Мэри наконец завершает свой туалет и плюхается рядом с ним, со своей стороны постели, поднимая его. Оба успели окончательно остыть и даже повеселеть – чего только чай с кусочком торта с людьми не делает.       – Я готова, – довольно заявляет Ми, залезая под одеяло.       – Я очень рад, – нежно и сонно отзывается он, протягивая к ней руку, которую та обхватывает двумя ладонями.       Мэри нагибается ближе к его лицу и секундочку разглядывает закрытые веки. Вроде уже наступил тот момент. Если честно, она все же переживает.       – А ты мне кое-что обещал, – шепчет она и аккуратно гладит его по щеке. – Помнишь?       Томас открывает глаза и внимательно смотрит на неё. Конечно, помнит.       – Да, – глухо выдает, чуть хмурится и выворачивается. Перекладывается на бок, лицом к Ми, и чуть сжимает руку, которую та все еще держит. – На самом деле, ответ тебя... ну ответ такой, простенький. Просто я понял, что люблю тебя. Так, как никогда раньше не понимал. И я просто не мог не показывать это.       И замолчал. Как он переживал, пока проговаривал все это. Но хоть в одном оправдываться ему не нужно было – теперь тон у него был действительно убедительный.       Когда Томас вскинул глаза на лицо напротив, он увидел какой-то обескураженный и напряженный взгляд Мэри.       – А... – начала она, но непроизвольно остановила себя, чтобы начать заново. – А что тогда было до этого? Я имею в виду... разве ты не любил меня до того? Я была чем-то вроде безопасного, оптимально-приемлимого плана, который ты разыгрывал?       Том понял, о чем она, и поспешно привстал, садясь.       – Нет, я не к тому, что ты. Я любил тебя все время. С нашей первой книги и, кажется, даже до того, как мы встретились—       Ошибка.       – Том.       Ми останавливает его резким тоном. Завирается, да, причем сильно, даже сам отдает себе в этом отчет.       – Я— Да, я имел в виду, что я любил тебя, безусловно, и я думал, что предложение это уже высшая точка, что все, я хочу, чтобы у нас на официальном уровне была совместная, единая жизнь. Но ты же сама говорила, что чувство к человеку постоянно меняется, – торопился он. – И ты так мне помогала, что я понял, что люблю тебя куда больше, чем раньше. А что я могу теперь – еще раз сделать предложение? Ну, это же смешно, поэтому я и... в общем, поэтому все так.       Он сглотнул и замолчал. Ми посмотрела в ответ долго и молча.       И Томас знал этот взгляд – она не поверила.       Она зацепилась за своё видение, куда более правильное и логичное, чем его, он это признавал. Если сейчас его «люблю» – это настоящая забота и беспокойство о её комфорте, о её состоянии, то что было до. Как можно называть его чувство до настоящей любвью? И из этого так легко вырисовывается такая низкая и расчетливая картина – которая, по-честному, являлась самым большим кошмаром Ми: оказаться просто вариантом «чтобы было», который можно при надобности без сожаления заменить на другой сценарий.       – Ну хорошо, просто... просто я все еще не вполне понимаю это метаморфозу, но... – медленно начала Мэри спустя паузу. – В общем, мне в каком-то смысле приятно. Я тоже тебя люблю.       Она улыбнулась.       – Боже, прости, Ми, – он уткнулся головой ей в руки. – Я даже это не смог объяснить. Не надо было.       Том снова обратил на неё стыдливо блестящие глаза.       – Все нормально, заяц, – Мэри запустила пальцы ему в шевелюру.       Он выпрямился и аккуратно обхватил рукой её щечку.       – Честно, я не хотел сказать...       – Все нормально. Давай спать. Самое время.       

~

      Томас только пришел домой с улицы. Холодно, сыро – октябрь стекал в ноябрь. Он поспешно оттряхнулся, снял пальто, но не снимая кофты, трусцой побежал на второй этаж. Его пусть лежал в кабинет жены. Открыв дверь, он увидел следующее: Мэри сидела на полу, на теплом ковре, и пролистывала журнал, слушая радио.       – Привет, – поздоровался он, как-то как будто неловко заходя внутрь и делая пару шажков к ней.       – Привет, – спокойно ответила она, разглядывая картинки.       – Что читаешь?       – Да вот мне Энн дала журнал со статьей про Битлз. Хочешь посмотреть, какие они? – Ми пододвинула к нему бумагу.       – Да я вроде видел их на сингле, – пожал плечами Том, но послушно сел на корточки и стал смотреть на страницы.       – Ну тут фотки получше, – Мэри наклонила голову вбок. – Они прям как Шэдоус, только глянь.       – Как Шэдоус? В каком смысле?       – Эти костюмчики, и все на одно лицо. Только в Шэдоус все одинаковые и один светлый, а тут все одинаковые и один низкий.       – Ты просто гений сравнений, – ухмыльнулся Томас. – Ну что, это мои конкуренты? – он взял в руки журнал и пригляделся на пару секунд, чтобы положить его потом обратно.       – Пф, нет, – фыркнула она. – Они милые, но... нет, не моё. Всем в основном нравятся вот эти, главные вокалисты, как я понимаю по Энн, – Ми скользнула пальцами по лицам Леннона и Маккартни. – Но я это не очень понимаю. Разве что Джордж. Харрисон у него, вроде, фамилия. Он ничего. Мне почему-то кажется, что он Джо похож.       – Может быть, – хмыкнул Том.       – А тебе кто-то нравится из них?       – Этот ничего, – он ткнул пальцем в косматую голову.       – Это... кажется Маккартни.       – М, брат ирландец?       – Не знаю. Ты думаешь?       – Ну «мак». Да и черный, вроде.       Честно, по черно-белой фотографии сказать точно было непросто.       – Ах, ну да, – тихо воскликнула Мэри. И вдруг посмотрела на Тома. – Но ты же светлый?       На фотографиях он был всегда светло-серым – тут не ошибешься.       – Я ошибка природы, – он махнул рукой. – Ник, вон, нормальный. Папа вообще в молодости был жгуче черным. Но ты, я надеюсь, кровь мою почистишь – ведь даже ты больше на похожа на человека, что может носить фамилию на «мак».       – Я всё детство провела там, недалеко от них, могу попробовать, – со значительной интонацией пробормотала та, однако быстро переключилась, все еще глядя на картинки. – Но вообще, они из Ливерпуля.       – Северные. Как Мэт.       – А он из Ливерпуля? – она энергично повернулась. – Точно, вот откуда у него этот акцент. Я могла догадаться, – она хлопнула себя по колену.       – Ну, я не уверен, что он прям из Ливерпуля, – затянул Томас. – Но что-то такое, да. Может, Блэкпул.       – Ты хочешь сказать, что не знаешь, где родился твой лучший друг?       – Ну, я не обязан это помнить.       – И даже по акценту не слышишь?       – У него не сильный акцент.       – Но он у него есть.       Ми покачала пальцем и вновь обратила взгляд на журнал. Повисла тишина. Отчего-то чуть неловкая.       С того глупого «признания» Томаса, которое и признанием-то назовешь только с очень большой иронией, прошло около двух дней. И во все это время он чувствовал, что Мэри от него бегает. Не сильно, не обиделась, не избегает, но бегает.       Непонятно, то ли Ми пыталась так вернуть Тома в нормальное состояние, без всей этой опеки, то ли хотела себе взять время «на подумать» и осмыслить всё сказанные слова. Лишь одно оставалось однозначным – той откровенностью она была недовольна.       Томас был готов лезть на стену из-за этого. Ведь это уже нелепый кошмар, когда главный человек, который тебя любит, тобой раздосадован – это совсем можно без земли под ногами остаться. Впрочем, сегодня он очень хотел загладить этот момент – пусть и идеей, что пришла к нему в голову довольно давно, когда горизонт был безоблачнее.       – Ми, слушай, я тут по делу, – Том поднялся на ноги и полез в карман кофты.       – По какому?       – Вот, передать кое-что. Не Битлз, но... тоже можно послушать.       Он протянул ей кассету. Мэри удивленно посмотрела на неё и аккуратно взяла.       – Филипс в моем кабинете, в крайнем шкафу. Ну, ты лучше знаешь, где что лежит, – серьезно и так насупившись произнес он.       Да, свеженький магнитофон, только два месяца назад вышел – ну как мальчик мог не купить себе такую игрушку.       – Мне послушать ее сейчас? – спросила Ми. Она словно почувствовала, что это что-то важное.       – Как хочешь. Я буду в гостиной.       И поспешил удалиться. Словно сбежал.       Хорошо. Мэри с секунду поглядела на пластиковую коробочку и пошла в кабинет мужа.              Как только была нажата кнопка старта, заиграло пианино. Довольно приятная джазовая импровизация, но почему-то только в одну руку – и словно с середины. Но нет, еще пару секунд и зазвучала вторая рука. Как будто ей и включили запись.       Мэри сидела за столом. Она тихо улыбнулась этому приему и продолжила гадать, что это значит.       Но вдруг музыка закончилась, и зазвучал голос:              – Ну, это так, для начала. Специально для моей радиослушательницы.              Голос Томаса.       Ми вся замерла и рвано выдохнула, чуть распахнув глаза. Ухмылка поползла по её губам.       Он записал ей, как играет? Боже, у неё и слов не найдется, чтобы описать свой восторг.       Мэри за это время ничуть не остыла к музыке, а Том так редко баловал её. Она понимала, почему он не хочет прикасаться к инструменту или делает это не охотно – но это никак не умаляло её восторга, азарта, когда приходилось видеть его в деле.       Ми, задохнувшись восхищением – это же целая запись! исторический источник! – которое с каждой секундой все росло в ней, прикусила губку и принялась жадно слушать. Как она жалела, что это было не видео – но мозг и так дорисовывал малейшую деталь, на которую был способен.       На записи, тем временем, наступила напряженная тишина. Ухо уловило еле слышимый вздох – такой знакомый вздох, как перед прыжком.       И тут заиграли аккорды «Love me tender».       Боже. Мэри же знает их наизусть – насколько может их знать, не имея представления об их названиях. Довольно изысканная версия для фортепиано. Том явно с удовольствием играется с переборами.       

Love me tender,

Love me sweet,

Never let me go.

      Нет.       

Knew how made my life complete

And I love you so.

      Да ладно.       Мэри в шоке зажимает рот рукой. Он записал ей, как поет.       Голос такой ровный, мягкий, бархатистый. Чуть стесняется, это слышно, звучит тиховато. Но господи, для Ми ничего красивее быть не может.       Она влюбилась в этот голос уже давным-давно, в малейшие его интонирования, перепады, хрипотцы и низкие нотки. Но когда человек поет – все не то, что бы меняется, но словно появляется целый новый пласт. А особенно когда это под такое нежно аккомпанирование, так чисто и на пленке, как на ладони.       Мэри была так поглощена, что и забыла какой в песне текст, и что муж ей так поет. Но это как будто и не помещалось в её голову сейчас.       

For, my darling, I love you

And I always will

      Прозвучали последние слова песни и рассыпались отголоском заключительные ноты.              – Как то так.              Музыкант неловком ухмыльнулся.              – Я, конечно, не Элвис, но решил попробовать. К моей чести, должен сказать, что я даже порепетировал, – на фоне зазвучало две ноты. Это Томас с легким нервом забарабанил пальцами по клавишам. – Ладно, не буду тебя больше отвлекать. Надеюсь, ты благосклонно примешь мой экзерсис.              Запись кончилась.       Ужас.       Мэри легла грудью на стол. Это было такое сокровище для неё, что в голове звенел пустой шок.       Руки сами потянулись поставить пленку сначала – чтобы лучше расслышать, чтобы вообще понять, вместить в себя это.              Томас растянулся на диване на первом этаже, скрестив руки. Рядом горел камин. В кресле свернулась клубочком Эли. За окном было серо и моросило. На самом деле, Маккензи любил, когда шел дождь – даже так, он любил дождь и ливень. Но он ненавидел туман и изморось.       На его коленях лежала рукопись про всю ту же самую принцессу, за которую он особенно серьезно взялся в этот месяц. Но сейчас Том не хотел ей заниматься – не писалось. Вместо этого он смотрел в одну точку пустыми глазами – на какую-то книжку на дальней полке – и считал, сколько бы стоил переезд куда-нибудь на юг. Сначала на пару недель, потом полноценный переезд, потом переезд на несколько месяцев. Например, в Италию. И все с придирчивой точностью – до последнего фунта. В кризисные моменты цифры всегда его успокаивали.       И вдруг – топот. По лестнице, по паркету коридора. Наконец, вихрь влетает в гостиную, и Тому на грудь падет что-то теплое и тяжелое.       – Ух.       – Томочка!       Мэри безжалостно кинулась на него, обнимая изо всех сил. Томас до этого лежал и переживал, что же там происходит наверху, но, похоже, все хорошо.       – Томми, что это было? Ты за этим уходил из дома? Как ты до этого додумался? – Ми, вскинув голову, стала закидывать его градом вопросов.       – Тебе понравилось? – он с невыразимой надеждой в глазах поспешил сам спросить, нежно проводя рукой по её волосам.       – Конечно, мне понравилось! Ты мой самый талантливый ребёнок на свете, – она поймала его руку и с удовольствием принялась осыпать поцелуями тыльную сторону ладони.       – Не нахваливай.       – Честно! Боже, ты так хорошо поешь! Можно, ты будешь делать это чаще? – Мэри переливалась всеми гранями культурного шока.       – Если ты захочешь, мы купим фортепиано, – с приобретенным в последнее время героизмом выпалил Том.       И к его огромному сожалению, на мгновение в её глазах блеснул скептицизм.       – Я не—       Он поспешил оправдаться, но Ми перебила его, мягко проводя ладонью по его плечу.       – Не надо. Если ты не хочешь играть, я тебя не заставляю.       – Ты хочешь, – воскликнул Том. – Для меня это самое важное. Ты для меня самое важное.       – Ну не надо, – Мэри как-то отвернула лицо, неловко улыбнулась.       Она словно смутилась. Словно ей было тяжело прямо здесь и сейчас принимать его признания в любви.       – Ми, ну не прячься, – Томас обнял её и постарался поймать взгляд ореховых глаз. – Ты бегаешь от меня последние дни. Скажи, я тебя обидел?       – Как ты мог обидеть меня, рассказав о своих чувствах.       – Но тебе же не понравилось.       Мэри промолчала.       – Солнце, прости...       – А ты понимаешь, за что извиняешься? – тихо спросила та. Совсем без претензии. – Это же я должна извиняться.       – Я извиняюсь за то, что хотел тебя только радовать, а в итоге расстроил.       – Нет. Это я вечно все додумала и вышколила. Я неправильно услышала, а не ты неправильно сказал.       Она смотрела на него с явной виной в глазах, нервно закусив губу, сдвинув брови.       – Но ты не будешь больше бегать? Я теперь в милости? – Том заправил ей прядь волос за ухо.       – Не буду. Но просто... прояви терпение к моей подозрительности, вызванной твоими метаморфозами, – Ми слабо улыбнулась. – Ты же сам говорил – «математик», системы доказательств, все дела.       – Но это прекрасно! Ни в коем случае я тебя за это не обвиняю. Я же тебя прекрасно понимаю – я одна большая неудачная идея, а ты просто прекрасно проработанный план. Как— Как— Я же как неудачный побег из-за паники без повода, а ты восемь часов непрерывного сна, чтобы наутро выпить чашку кофе в покое.       – Не надо, ты ничем не хуже. Мы оба хороши.       – Но ты справляешься куда лучше.       На мгновение они замерли, чтобы просто немного посмотреть друг другу в глаза. Это значило много, но не было всем.       – Ты справишься, – с нежной улыбкой произнесла Мэри. – Все обязательно станет хорошо, как и было. Может, даже лучше. А я никуда не денусь.       И крепко обняла его.       Он бы хотел, чтобы это объятие никогда не кончалось.       – А ты расскажешь, где записал кассету?       Вдруг каверзно и тихо произнесла Мэри.       – У папы, – рассмеялся он.       – Ах вот оно что, – азартно воскликнула та и приподнялась. – А как ты выбрал песню?       – Мне показалось, что она лучше всего подходит ситуации.       Том улыбался, а Ми бесконечно допрашивала его про запись...

~

      Время шло своим чередом. И складывало достаточно удачную картину, на самом деле.       К ноябрю была готова уверенная треть книги. Парни шли в совместной работе куда легче и увереннее – пауза явно пошла им на пользу. В один момент само собой они стали искать встречи.       Первое писательское заседание за почти два месяца разделения, имевшее место в середине ноября, достаточно неожиданно прошло на славу. Даже несмотря на то, что Элис неотступно сидела тенью в дальнем кресле, а Мэри как сторожевой сидела за стенкой, прислушиваясь к каждому шороху. Мэт и Томас как-то с жаром сцепились языками, используя свои распаленные мысли для создания сюжета. Они договорились обо всех деталях, и всего в несколько таких встреч была написана еще одна повестушка для книги – ей требовалось только грамотное оформление.       Результат был крышесносный после всех прошлых ссор. Хотя, на самом деле, Маккензи был только за примирение и очень во многом себя сдерживал, чтобы его поддерживать – тогда как Уэлсли просто словно решил сменить направление и куда меньше провоцировал. Как будто соскучился.       В любом случае, постепенно встречи стали все более частыми – поначалу не каждый день и даже не каждую неделю, но промежутки все сокращались, и к Рождеству создавалась красивая и очень хрупкая картина нового, лучшего мира. Как радостное чаепитие с вкуснейшим чаем и шикарным тортом прямо на пороховой бочке.       Томас это понимал, как бы сильно не хотел обмануть себя. Впрочем, иллюзия спокойствия, переходящая в тонкую уверенность, прячущая страх неизвестного будущего, была ему сознательно более дорога. Как минимум, им же кровь из носу нужно было дописать книгу.       Впрочем, эта осознанность не распространялась на воображение. Вечерами, беря на грудь третий проект – не путаясь в них, но несколько увязая в них – Том стал украдкой прикидывать новый сценарий. Сорвав однажды личный джекпод в 1960 году, он долго боялся прикасаться к этой деятельности, чтобы не напороться. Но сейчас эта мысль казалась потрясающей – прописать схему сценария, привлечь Мэта, сочинить целую игру с живыми людьми, вместе руководить площадкой, заделаться продюсерами. Дорого, сложно, рискованно – ему было всё равно, пока это должно было быть весело. Это было планом примерно до конца декабря, когда Маккензи напрямую не объявил все Уэлсли. Впрочем, эту историю пока стоит оставить до следующего года.       Мэри во все это время была счастлива, что у мужа все налаживается. В доме ситуация действительно стала более естественной, Том перестал за ней бегать, а Ми уже с большей приязнью принимала ухаживания. Что бы она ни говорила и как бы ни ёжилась, все равно эта забота на ней ярко отражалась. Мэри выглядела здоровее, отличалась прекрасным аппетитом, меньше уставала – чему и сама поражалась и далеко не сразу связала два факта. Она заботилась о Томасе, безусловно – и с большим интересом узнавала все о его работе и поведении Мэтью (как только те стали вновь встречаться её помощь передатчика сразу пропала), но чем больше Том проникался уверенностью в своем положении, тем меньше тревоги он выказывал перед ней. Словно видел стыдным вновь показывать себя немощным.       Он ценил как высшее сокровище, что та его не оставляет ни в горе, ни в радости, выказывая постоянное ничем не усыпляемое участие к его жизни, поэтому своим долгом считал поддерживать все благости, которые только мог ей предоставить. Он все еще довольно часто провожал её на работу, встречал с неё, дарил подарки, с удовольствием слушал её рассказы, они только вместе выгуливали Эли, завтракали, обедали и ужинали и другое.       Все это не могло остаться без последствий – и это тоже своя маленькая и бесконечно важная история.       

~

             – А я тебе и говорю!       – Нет, вот теперь я тоже их фанатка.       – Наконец-то.       Энн и Мэри, активно жестикулируя, обсуждали что-то в столовой на Хилл-роуд. Миссис Эшфорд сидела за столом, а миссис Маккензи ходила по комнате, наливая чай, принося еду из кухни и возвращая пустые тарелки. На дальнем конце стола стоял проигрыватель, крутящий пластинку «With the Beatles» на песни «Please Mister Postman».       – Это прекрасный кавер. Он просто наэлектризован, – значительно махала пальцем Ми.       – Именно. И вот это ядро как раз было уже в «Twist and Shout», – Энн, казалось, подпрыгивала на стуле. Очевидно, так на неё действовало окончательное признание подругой её интереса.       – «Twist and Shout» была хорошей, но тут звук еще крепче. Да тут весь альбом такой. Это даже сравнивать как-то не получается.       – Ну это было и на «She Loves You», – заметила та.       – Пх, она милая, – рассмеялась Мэри, присаживаясь. – Но она мне уже надоедать стала. Я как-то слишком часто её на радио слышу.       – Это не значит, что она плохая.       – Но ухо у меня замылилось.       В этот момент заиграл кавер на Чака Берри.       – А это? Хорошо же? – вскинулась Энн.       – О да. У них все каверы хороши тут, – закивала подруга и с удовольствием стала грызть какой-то сухарик. – Но я больше всего в восторге от второй песни, – она потянулась за конвертом со списком композиций. – «All My Loving». Это просто взрыв мозга.       – Согласна. Но тут куча всего прекрасного.       – А кто тебе с обложки больше нравится? – Ми повернула конверт. – Ты их вообще отличаешь?       – Это Ринго, – Эшфорд ткнула на нижнее лицо, явно выделяющееся, и фыркнула. – Мне Пол, на самом деле. Он такой красивый, – она уткнулась подбородком в ладони.       Мэри мгновение разглядывала обложку, сосредоточенно пережевывая сухарь.       – Не, это я все еще не понимаю, – покачала головой она.       – Ты! – возмущенно воскликнула Энн, и они рассмеялись.       Девушки болтали о недавней новинке. Альбом вышел в конце ноября, но сейчас уже была середина декабря, прежде чем они собрались всё основательно и лично обсудить.       Разговор шел о том, о сем и вдруг зашел о материях более возвышенных.       – Как Айвен вообще? У вас все хорошо после женитьбы? – поинтересовалась Мэри, уплетая на этот раз уже какую–то булочку, но с неменьшим аппетитом.       – Все отлично, ты же знаешь.       – Знаю.       – Но мы хотим ребенка завести, – как бы невзначай прокинула миссис Эшфорд.       – Кх— И ты так спокойно это заявляешь? – Мэри чуть не подавилась чаем. – Почему ты мне не рассказала! Эт— Что эт—       – Ну, тише ты! – Энн поспешила сменить тон подруги. – Мы недавно решили. Я хотела тебе лично сказать.       – Ну, нельзя такое так беспечно произносить, – уже спокойнее, но ворчливо пробормотала та, нервно поправляя чашку. – И давно вы?       – Только в этом месяце, поэтому и результатами-то не похвастаюсь.       – Ужас, – фыркнула куда-то в сторону Ми.       – А почему «ужас»?       – Боже, я как представлю тебя беременной... не знаю, не вяжется. Я же тебя вот такой знала, – она показала расстояние между указательным пальцем примерно в два сантиметра. Ну да, со школы.       – А сейчас такой, – Энн показала расстояние в, примерно, 9 сантиметров. – Ты должна смириться с тем, что в один день это произойдет.       – Ну то, что я что-то должна, не означает, что я сделаю это мгновенно.       – А вообще ты продолжаешь в штыки воспринимать детей? – вдруг выпалила миссис Эшфорд. – Годы идут – привычки не меняются?       – Я нейтрально отношусь к детям, и всегда относилась.       – Ты поняла, о чем я.       Речь шла, скорее, о своих собственных. Мэри как человек ответственный никогда не могла размышлять об этой теме без содрогания.       – Про это... не знаю, – она пожала плечами. – Не думала про это. Не хочу сочинять при тебе своё отношению, нечестно выйдет.       – И вы с Томом про это не думали? – спросила Энн. Это не был допрос, и это чувствовалось в каждой интонации её вопросов.       – Если думали вы, не следует, что думали все. Как ты знаешь, у нас тут сумасшедший дом с двумя переростками-подростками, – Ми как-то раздраженно дернула головой, вспоминая Тома и Мэта, недавно сюда приходивших и вновь чуть не поссорившихся. Однако, взяв странную паузу, Мэри задумчиво посмотрела в дальний угол кухни и вдруг беспечно добавила, отправляя в рот еще один кусочек булочки. – Хотя, ты знаешь, у меня задержка и что-то грудь тянет. Чертовщина.       – Что? Подо— Подожди, – опешила Энн. – Минни! Никакая это не чертовщина!       – Почему ты так вскидываешься?       – Сколько у тебя задержка? – с азартом спросила та.       – Ну, прошлый цикл у меня был 28 дней, сейчас 40... Но ведь 30 дней с хвостиком это же норма, мне так врач говорила.       – Серьезно?       – Ой, ты знаешь сколько раз у меня было и по тридцать пять, и по тридцать восемь дней цикл, и что-то я не вижу, чтобы вокруг меня бегал выводок из десятерых.       – Ну конечно, тебе с Дэви вообще беспокоиться не надо было…       – Давай не будем вспоминать его, – нахмурившись, произнесла Мэри.       Дэвид – тот самый бывший. Он был аккуратен и честен до такой степени, что в свое время девушки часами над ним тихо смеялись – молодыми были.       – Хорошо, прости... – смутилась та, поняв, что сказала лишнего. – Но, в общем, вы же с Томасом теперь замужняя пара, этот исход был бы так естественен.       – А ты думаешь, мы готовы?       – К этому нельзя быть готовым! – рассмеялась Энн.       – А вы?       – Мы тоже не будем знать, что делать. В любом случае, у тебя нет главного аргумента, который люди обычно используют, чтобы избавиться от этого дела – «рано».       – У меня есть другой – «не вовремя», – Мэри постучала пальцем по чашке.       – Да где же вам не вовремя?       – У Тома проблемы с Мэтом, он только придумывает новые проекты, чтобы все устаканилось, они будут снимать кино, у меня готовиться на работе юбилейный выпуск журнала, мы все на ушах ходим, и так еще много можно придумывать! – затараторила она. – И вообще, ничего задержка еще не значит.       – Боже, я не настаиваю. Но ты бы сходила к врачу. Просто задержка – это тоже нехорошо, – миссис Эшфорд с сочувствием посмотрела на подругу.       – Вообще не понимаю, с чего она, – покачала головой та. – Я, конечно, много работаю, но не слишком.       – Чертовщина творилась? – с иронией спросила Энн.       Эта фраза была чем-то вроде их условного знака, кода, означающего что-то странное и придуманного еще в школе.       – Творилась абсолютная чертовщина, – с жаром подтвердила Ми и подняла чашку, как будто это был тост.

~

      С того разговора прошло еще пару недель.       Ми легкое беспокойство первое время игнорировала, однако еще через дней пять все же признала, что нужно хотя бы записаться к врачу. Дата была назначена куда-то между Рождеством и Новым Годом – ну и хорошо. Мэри даже забыла как-то про все это. Как обычно к концу года нужно было писать отчет, фоном происходили начальные этапы подготовки того самого юбилейного макси-выпуска, все то же самое Рождество – дел было достаточно.       Томас тем временем как раз все больше работал с Мэтом – впрочем, теперь со стороны казалось, что он на своем личном энтузиазме тянет их союз, но пока лишь казалось. Затравка сценария уже была прописана и под Рождество – предложена. Сейчас все его внимание было поглощено именно этим. Что ж, имел право – это был его собственный маленький подарок самому себе.              Но вот, в очень определенный, заранее распланированный космосом момент наступил день записи Ми к врачу. Она почти её пропустила – если бы не напоминание в ежедневнике, может быть, пришлось бы переносить. К тому времени задержка её откровенно смущала, но никаких других серьезных примет она не замечала. Мэри почему-то казалось, что вот если бы у неё был выраженный токсикоз, то никаких вопросов быть не было – а так, как на кофейной гуще гадать. Поэтому в кабинет врача она шла с определенной долей интереса, словно в казино – красное или черное? – однако все еще довольно умеренной долей. В глубине души она была уверена в своей чистоте на всякие детячьи клеточки.

~

      – Миссис Маккензи, так все просто – вы беременны.       Ми сидела оглушенная этим заявлением.       – О как.       – Вы не планировали эту беременность?       – Да не особо, если честно.       – Тогда поздравляю с сюрпризом.       В первое мгновение Мэри вылупилась на своего врача широко распахнутыми глазами. Она вроде бы и не удивилась, а вроде все равно жизнь разделилась на до и после. Столько слов подкатило к горлу, что они все смешались в одну какую-то невнятную эмоцию, которой как раз имя-то и не придумали. Так только, если сочинять из других слов.       Поняв, что тут на месте она не сможет даже намеком выразить, что этим будничным тоном произнесенные слова значат для неё, она как-то невольно подстроилась под рутинность обстановки и ляпнула свое «о как», отстраненно вскинув брови и опустив взгляд в пол. Что ж, это нужно обдумать.       – Дадите справочку?       Попросила она, когда уж совсем уходила, перед этим наслушавшись длинных и путанных объяснений ведения беременности. Она все равно ни одного шанса не имела это запомнить.       – Для работы?       – Ну да.              Через всего пару-тройку десятков минуточек от таких важных слов Мэри стояла в телефонной будке. Она рассеянно оглядывала свои руки: в одной была справка, в другой – трубка.       На груди лежала тяжесть тех самых слов. Ведь она теперь физически, осязаемо в том моменте, который будет являться одним из самых важных в жизни (ну не могла бы Ми спустя рукава относиться к своему ребенку – её так не воспитали, какие бы привычке в обществе ни гуляли). Так странно – момент вроде бы и наступил, а она сама по себе осталась точно такой же, как, например, вчера. Или два месяца назад. Она никогда не ожидала, что сам факт осознания этого, сделает в ней какую-то перемену. Но не чувствовать перемены совсем было тоже неловко.       Ей надо было кому-то об этом рассказать. «Обдумать», как было сказано раньше – хорошая стратегия. Но перспектива идти домой и думать об этом её отвращала. Она хотела заземлиться, она хотела тут же узнать от мира, что с ней все в порядке – хоть в каком-то смысле этого слова.       Томас. Первый, о ком она подумала, когда услышала новость. Он, его реакция, малейший его жест – Мэри рассчитывала на них так сильно, что ей было почти страшно. Если на долю секунды выкажет неприятие – Ми будет готова решиться на самые ужасные ошибки. Она просто еще не готова думать за себя.       Но при этом именно его голос ей сейчас больше всего хотелось услышать. Сразу скинуть с плеч эту пугающую неопределенность.       Палец медленно потянулся к цифрам.       Том сейчас у Мэта. Он ушел туда утром и поцеловал Мэри на прощание, попросив обязательно рассказать о том, как пройдет встреча с врачом. Тогда Ми сказала, что у неё "что-то болит живот последние дни". Он не знал, что она пошла в женскую консультацию.       Мэри уже набрала первые три цифра домашнего телефона Мэта. И вдруг остановилась.       На самом деле, она ни о чем не думала в этот момент, а действовала на инстинкте.       Поэтому только потому, что ей что-то показалось, Ми сбросила номер и набрала Энн.       Минута напряженных гудков и приглушенное:       – Алло?       – Я беременна.       Мэри произнесла это голосом каким-то упавшим, нетвердым. Бессознательно придерживаясь за стенку будки.       Но после первых же возгласов из трубки её лицо окрасила яркая улыбка.       – Да, я знаю, знаю, что так нельзя, прости! Но я узнала об этом полчаса назад, я не могла не испортить этот сюрприз хоть кому-то!       Она хохотала до невозможности, до боли в лице, бездумно отдаваясь смеху над реакцией подруги. Именно это ей сейчас и нужно было. А решать действительно важные вопросы она будет потом.       

~

             Поздний вечер. Число то ли двадцать седьмое, то ли двадцать восьмое декабря. Конец недели, соответственно то ли пятница, то ли суббота. Окончание того же дня.       Мэри сидела в столовой, подпирая кулаком щеку, тупо глядя в стену. Перед ней располагались красиво подготовленные приборы – вилки, ножи, прочее. Эли лежала в ногах. Они ждали Томаса.       Вернувшись домой, Ми пару часов задумчиво шаталась по дому туда-сюда и много думала. Она успела разложить все, что только могла – во всех, какие знала, деталях представить беременность, как придется изменять дом, как нужно будет вести себя на работе, с мужем, что делать с маленьких ребёнком, с чем из этого она может справиться, с чем не может справиться, что её смущает, что радует. Представив ситуацию как можно более полно – а главное, пройдясь по всем самым пугающим аспектам – она действительно более-менее успокоилась. В голове она увидела «врага» (или «страх», у которого глаза велики), заранее испугалась и заранее поняла, что ситуацию можно решить. Хоть как, но это возможно. Паника отступила.       Впрочем, тревога все еще оставалась. Здесь, на этом рубеже ей нужно было пережить только одну вещь, которая могла изменить все – а остальное пойдет по накатанной, тут решающую роль играет наглость, ведь главное начать, и о начале шла речь. Томас. Мэри все еще слишком много ответственности возлагала на него – она понимала, что это самое неправильное в данной ситуации, жизненно важно занизить ожидания до плинтуса. Но она не могла. Она сидела и перебирала в голове все, что он произнести сейчас.       

– Здорово.

– Не ожидал.

– Оу.

– Ну что я могу сказать? Надо подкопить теперь еще деньжат?

– Я не хочу детей.

             Она поморщилась и закрыла глаза.       Её тошнило от каждого варианта, но Ми сейчас жизненно важно было это перебороть.       Звон ручки двери. Хлопок и шум. Эли дернулась вперед с лаем, и Мэри, казалось, отстала от неё только на какой-то шаг. Ей не хотелось физически приближать момент объяснения, но, вылетев в коридор, она увидела улыбающееся лицо Томаса, чешущего Элю за ухом.       – Привет, девочки!       И сразу стало легче.              – Прошу к столу, – Ми довольно, по-хозяйски отставила для Тома стул и прошла к своему месту, когда уже положила на тарелки еду.       – Как вкусно пахнет! Спасибо большое, – Том потянул на себя её ручку и нежно поцеловал. – Я положительно рад, что тебе захотелось такое «новенькое».       Именно так Мэри объяснила то, что ужин был накрыт в столовой. Ну, должна же быть какая-то торжественность в моменте.       – Расскажи мне, как прошла встреча с Мэтом? Я вижу, ты доволен, – достаточно естественно начала Ми.       – Все было замечательно! – воскликнул он. – Мы работали над сценарием. Придумали за раз целую сюжетную линию. Не до конца, есть еще над чем работать, но, боже, я так счастлив.       – Как в старые добрые? – хмыкнула она.       – Да, даже не знаю, – Том с тихой улыбкой уставился в стол, на секундочку замолчав. – Но, наверное, ты права. Придумывать всегда так здорово, это моя любимая часть работы.       – Самая безработная.       У Ми как будто с нервов заточился разум, отчаянно готовый на колкости, лишь бы как-то применить силу. Она сама себе удивлялась.       – Это правда. Но и самая ответственная.       – Расскажешь, что вы придумали?       – А-а! – Томас замахал пальцем. – Так все сразу и выложу. Нет. Ты мой главный читатель, а я намерен произвести впечатление на читателей.       – Но это нечестно! Мы же так интересно, как текст меняется! А узнать разницу между замыслом и реализацией – самое интересное.       – Я обязательно тебе расскажу про эту разницу, – убедительным тоном произнес тот, разрезая ужин. – Когда допишу. А сейчас – нет.       – Ты! Злой авторитарный муж, – Мэри шутливо закатила глаза.       – Я, – довольно подтвердил он. – У нас есть вино? Хочется вина.       – В шкафу у двери, – она показала пальцем.       – О, отлично, – Том кинулся разбираться с бутылкой, ушел её открывать, вернулся с бокалами. – Тебе налить?       – Не буду.       После этих слов мистер Маккензи опрокинул полбокала и с большим удовольствием облизнулся, пока садился обратно. В любой другой ситуации Мэри бы над ним как-то нежно посмеялась, но сейчас внезапно ей не хватило слов, чтобы что-то сказать – только испугаться, что вино может как сыграть ей на руку, так и испортить то, что можно было бы спасти.       – Кстати, ты не рассказала мне про свой поход к врачу, – заявил тот, выдергивая её из своих мыслей и с удовольствием уплетая еду за обе щеки. – Что сказали?       – Ам, да, – Ми задумчиво потерла щечку. – Я хотела с тобой про это поговорить.       – Что-то не так?       Он насторожился в мгновение. Боже, это его привычка к защите, развившаяся в последние время – Мэри все еще не знала, что про это думать.       – Нет, со мной все в порядке, – «на столько, на сколько это возможно в моей ситуации» подумалось ей. – Но я хотела показать тебе это.       Она протянула ему справку, которую ей выдала врач.       – А что тут? – нахмурившись, вытерев руки, он взял сложенный лист и поспешил его развернуть.       Мэри не ответила. Не хватало решимости. Сердце сжалось даже больше, чем в тот момент, когда ей сегодня днем объявили о беременности. Она жадно вцепилось в лицо Томаса глазами, вглядываясь до такой степени, что, казалось, уже его и не видела.       Впрочем, первую и главную перемену в нем Мэри все же поймала. Том, все еще хмурясь, бегал по строчкам взглядом и, очевидно, дойдя до конца и приговора, его глаза застыли, а ресницы дрогнули. Брови постепенно разъехались, и пару секунд он почти тупо вглядывался в одно единственное слово, между тем как грудь постепенно начинала вздыматься от дыхания все чаще.       – Д— Да ладно, – выдал Томас интонацией неверящего шока и перехватил пальцами справку.       Печать. Подпись. Все очень «ладно».       – Да быть не может, – выдохнул он сразу следом, и на этих словах губы искривила улыбка. – Да быть не может!       Второй раз он уже восклицал – открыто, поражено, восторженно-поражено.       Том вскинул на Ми ошалелый взгляд, какого-то невыразимого чувства, больше похожего на взрыв. Он был настолько в шоке, что просто не знал, что добавить, поэтому, как ребенок, открыл рот в немом счастье.       – Тебе лучше знать, как это произошло, – Мэри уже смеялась, сидя перед ним, закрывая рот руками, чувствуя, как все внутри клокочет, как её почти дергает, что это почти истерика. Все хорошо, боже, все хорошо, он справился.       – Я? Чт— Нет! – он уже сам с собой путался, наконец, мотнул головой и сорвался с места, цепляясь ногами за ножки стола. – Мэри! Моя— Боже!       Та тоже встала, успела сделать лишь шаг или два, и встретились они где-то в торце стола – с того края, где когда-то он делал ей предложение – чтобы крепко-крепко обняться.       – Господи, какая— какое— Невероятно! – восклицал Том несистематизированно, хаотично, прижимая её к себе, как сокровище.       – Ты рад? Рад? – все еще смеялась Ми.       – Я? Я счастлив! У нас будет ребенок..! Когда? Какой срок? – он вдруг аккуратно схватил её за руки и посмотрел в глаза. Он весь раскраснелся, и спрашивал с таким ажиотажем – ужас.       – Я— Я и сама не поняла. Семь или восемь недель? Я запуталась в том, как они считали.       – Так много? – Том неосознанно переместил ладони ей на талию. А потом снова обнял. – Как же, когда же. Боже, какое счастье.       – Счастье? Это счастье, да? – сама как ребёнок спрашивала Мэри, цепляясь за его плечи.       – Черт, ну конечно, – он посмотрел ей в глаза, исполненные такой потребности в каждом его слове, и поцеловал – одним долгим и порцией маленьких поцелуев.       – И ты будешь рядом?       – Да-да-да. Всегда.       – Я люблю тебя.       – А я люблю тебя больше жизни.