Часть 4

Белые костяшки аккуратно постучали в деревянную дверь. Старое дерево вздрогнуло, отозвавшись негромким скрипом. За дверью воцарилась тишина, тягучая и напряжённая, словно натянутая струна. Внутри, казалось, затаилось что-то, что не спешило откликаться. Повторный стук прозвучал чуть громче, настойчивее, но все так же сдержанно. Он нарушил хрупкое равновесие ожидания, заставив тишину колыхнуться и рассеяться. Медленно, с трудом, заскрежетал засов. Дерево застонало, поддаваясь, и в узкой щели промелькнул свет, слабый и колеблющийся. В образовавшемся проёме показалось искажённое временем лицо. Глубокие морщины, словно лабиринт, прорезали кожу, подчёркивая усталый, но проницательный взгляд. Глаза, прищурившись, оценивали незваного гостя, словно взвешивали его намерения. - Кто там? – хриплый, скребущий голос нарушил тишину. В его интонации сквозило не только удивление, но и осторожность, словно старик привык скорее обороняться, чем приветствовать. - Господин Кубо, - "Хикару" хватается за край двери и тянет на себя с нечеловеческой силой. Старые петли жалобно скрипят, словно протестуя против подобной грубости. Старик рефлекторно крепче хватается за ручку двери. Морщинистые пальцы побелели от напряжения, словно древние корни, впившиеся в почву. - Господин Кубо, моя мама ушла примерно два часа назад и до сих пор не вернулась, - он говорил это тихо, словно боясь потревожить тишину ночи. Его большие глаза, обычно полные озорного блеска, сейчас были полны тревоги и слез, - Вы не видели её? Кубо понял, что это отпрыск из семьи Индо, чья родословная уходит корнями в глубокую древность, в эпоху, когда духи бродили по земле, а люди жили в гармонии с природой. - Я не выходил сегодня из дома, не чем не могу помочь. Он дёргает на себя дверь, почувствовав послабление с другой стороны. Старая деревянная дверь, скрипя, захлопнулась, словно челюсть древнего зверя. Неловкое движение, поспешность, и вот уже пальцы мальчика зажаты в тисках ветхой конструкции. За дверью не послышалось ни звука. Ни вздоха, ни крика боли. Только давящая тишина, которая обволакивала его, словно густой туман. Тишина, зловещая и многозначительная, говорящая о том, что по ту сторону происходит что-то ненормальное. Белесые пальцы зашевелились, ощупывая дверь. Неуверенные, словно слепые, они скользили по шершавой поверхности, выискивая что-то. - Больно вообще-то. Пальцы приняли жидкообразную форму, просачиваясь в помещение. Не было ни треска ломающейся древесины, ни усилий, лишь плавное изменение агрегатного состояния, словно рука, ведомая неведомой волей, растворилась в пространстве между волокнами дерева. Пёстрое нечто полностью проникло в дом, переливаясь и извиваясь. Оно заполнило собой коридор, гостиную, кухню, словно цветное масло, растекающееся по холсту. Внутри пёстрого нечто ощущалась жизнь, но не органическая, а скорее – энергетическая. Словно разум, сплетённый из цвета, наблюдающий за окружающим миром с нескрываемым любопытством. Это было одновременно и завораживающе, и пугающе – вторжение чего-то совершенно чуждого, что не поддавалось объяснению. Дом перестал быть просто домом, он стал частью чего-то большего, чего-то иного. Тонкое щупальце вытянулось и потянулось к старику. Словно нить, сотканная из лунного света, оно двигалось плавно и неумолимо. Существо накинулось на него, проникая через глаза, просачиваясь за глазное яблоко. Нестерпимая боль вспыхнула в висках, словно раскаленное железо пронзило мозг. Зрение померкло, оставив лишь калейдоскоп искажённых форм и мерцающих огней. Сознание боролось, отчаянно цепляясь за остатки здравомыслия. Но щупальца, словно живые корни, проникали все глубже, захватывая контроль над мыслями и чувствами. Вселенная схлопнулась до размеров зрачка, превратившись в бездонную пропасть, наполненную хаосом и безумием. Воля угасала, уступая место чужой, инородной силе. Тело стало лишь оболочкой, марионеткой, пляшущей под дудку невидимого кукловода. Осталась лишь пустота, заполненная пёстрым, извивающимся нечто, которое жадно поглощало все, что осталось от прежней жизни. Ёсики нехотя переступил порог. Тело Кубо билось в конвульсиях, зрачок метнулся к вошедшему, словно загнанная птица, отчаянно ища выход из охватившей его тьмы. Он хрипел, из горла вырывались клокочущие звуки, перемежающиеся бессвязными обрывками слов. Тонкие пальцы судорожно хватались за истинную форму «Хикару», в надежде освободиться. С каждой секундой конвульсии становились все сильнее, тело выгибалось в неестественных позах, кости хрустели, грозя сломаться. Глаза закатились, обнажая белки, и из уголка рта потекла тонкая струйка крови. Жизнь покидает его с каждым вздохом.

Хлопок

Тело падает на пол, совершенно изуродованное, словно банка, раздавленная исполинским кулаком. Кости хрустнули под собственным весом, приняв причудливые, невозможные формы. Лицо – некогда одухотворённое и живое – теперь представляло собой кровавое месиво, скрывающее под собой лишь обломки черепа. Глаза, вытекшие из орбит, тускло поблескивали в луже багровой жидкости, словно две покинутые жемчужины. Тишина, повисшая в комнате, казалась оглушительной после шума, от которого звенело в ушах, разорвавшего её на мгновение. Воздух пропитался запахом железа и разлагающейся плоти, тяжёлым и отвратительным. Пыль, поднявшаяся от удара, медленно оседала, покрывая безжизненное тело тонким саваном. - Мерзкий вкус, - «Хикару» ещё находился в своей истинной форме, перемещаясь и ощупывая тело, на котором находился. Со стороны казалось, что он его обгладывает, - Ходячая падаль. Ёсики смотрел на эту картину, что развернулась перед ним и в душе было небольшое облегчение. Кровавый багрянец, растёкшийся по деревянному полу, постепенно тускнел, впитываясь в грубые доски. Запах смерти, витавший в воздухе, казался уже не таким резким, словно сама комната медленно привыкала к его присутствию.

Он не тронет его. Не тронет!

- Почему ты улыбаешься, Ёсики? Вопрос застал его врасплох. Он и сам толком не понимал. Может быть, это нервное, стерическое предчувствие надвигающейся бури, которое он отказывался признавать страхом? Эта улыбка не была безумной или нервной, скорее – исполненной горькой решимости, той, что рождается в самых тёмных уголках души. Она говорила о принятии судьбы, о готовности к жертве. Ёсики обращает свой взгляд вниз и замечает, как часть «Хикару» тянется к нему и окутывает его ноги, словно поглощая. Липкий морок расползается, поднимаясь выше, цепляясь за края его одежды. Это не просто материя, скорее – живая изнанка самой тьмы, проникающая под кожу, заполняющая сознание холодным, парализующим ужасом. - Подожди! - панически выкрикивает, - Не надо, «Хикару»! Существо перемещается, ползёт выше, парализуя. Холод сковывает тело, словно его погрузили в ледяную воду. Пальцы немеют, отказываясь слушаться, а тьма поднимается все выше, окутывая грудь, лишая воздуха. В голове набатом бьётся одна мысль: это конец. Но как бороться с тем, что проникает внутрь, что разъедает волю и заменяет её всепоглощающим страхом? - Я просто загляну в твою голову, если ты не хочешь говорить, предпочтя хранить свои секреты. Посмотри, из-за тебя был убит невинный человек, - шёпот коснулся уха. - Я не виноват! - Тебе просто стоило рассказать мне... - Я сказал правду! Я помогал ему... - Врёшь... «Хикару» стал просачиваться через приоткрытый рот, ноздри. Это уже не просто внешнее поглощение, а нечто более ужасное, интимное, оскверняющее саму суть его бытия. Ёсики чувствует, как тварь заполняет лёгкие, вытесняя воздух, как проникает в кровь, растекаясь по венам, словно ядовитый поток. Сознание затуманивается, реальность искажается, мир вокруг превращается в жуткий, калейдоскопический кошмар. Тьма шепчет, но теперь уже не соблазняет, а торжествует. Голос звучит внутри его головы, расщепляя разум на осколки. Он пытается заглушить, сопротивляться, но это всё равно, что бороться с собственной тень. От разума отрывают кусочки, оставляя зияющие дыры, заполненные лишь отголосками чудовищных голосов. Ёсики барахтается в этом хаосе, чувствуя, как личность распадается на части, как воспоминания смешиваются, образуя причудливые, пугающие конструкции. Кажется, будто его сознание превратили в пазл, который пытаются сложить неправильно, насильственно, причиняя невыносимую боль. Видит обрывки прошлого, настоящего, будущего – всё смешалось в единую, неразличимую массу. Лица, места, события – все теряет смысл, обращается в прах под натиском тьмы. Его тело – лишь оболочка, марионетка, дергающаяся под контролем чужой воли. Он чувствует, как «Хикару» управляет его движениями, как искажает его мысли. Он пытается сопротивляться, но все усилия тщетны. Он – пленник в собственном теле, наблюдающий за тем, как монстр разрушает всё, что ему дорого.

А что... если покончить с собой? Тогда всё прекратится?

Вспышка света и Ёсики падает на пол, в сознании что-то треснуло. Мир рассыпался на осколки, словно разбитое зеркало, и каждый из них отражал лишь фрагмент реальности, искажённый и кошмарный. Боль пронзила голову, обжигая словно раскалённое железо, и перед глазами замелькали пятна. Он попытался встать, но тело не слушалось, словно парализованное. - А знаешь, я ᴴичᵉгᵒ ᴴᵉ бʸдʸ пᵖᵉдпᵖиᴴиᴹᵃть... 🆃ы 🅲🅰️🅼 🅱️ыб🅿️🅰️л п🆈ть п🅾️ 🅺🅾️т🅾️🅿️🅾️🅼🆈 🅾️д🅷🅾️🅼🆈 т🅴б🅴 идти. 🅱️🅲🅺🅾️🅿️🅴, ты п🅾️з🅷🅰️🅴🆆ь 🅱️🅴🅲ь 🆈ж🅰️🅲 🅲🅾️д🅴я🅷🅷🅾️г🅾️ и т🅾️гд🅰️, ты 🅲🅰️🅼 п🅿️идё🆆ь 🅺🅾️ 🅼🅷🅴...

...🆃ы б🆈д🅴🆆ь 🅼🅾️лить 🅾️ 🅲🅼🅴🅿️ти