Глава 3: Ржавая Клетка

Бронзовые глаза Стрейда скользнули по Лили, и в них заплясали знакомые искры холодного, хищного восторга. Он наслаждался ее напряжением, ее страхом, который она пыталась скрыть, вжимаясь в стену. — Рен, ты поможешь. Покажешь своей соседке… как надо слушаться, — повторил он, и его бархатный голос прозвучал как скребущийся по стеклу нож. Рен молча кивнул, его лицо оставалось невозмутимой маской. Но Лили, стоявшая сбоку, видела, как напряглись мышцы его спины под серой майкой. Стрейд сделал шаг вперед, его взгляд задержался на Лили. — Не смотри на меня так, милая, — он мягко, почти ласково провел пальцем по ее щеке, и она невольно дернулась назад. — Это для твоего же блага. Чем быстрее ты усвоишь правила, тем… комфортнее будет для всех. Я не люблю наказывать без причины. Только за непослушание. — Его пальцы вдруг сжали ее подбородок с такой силой, что она вскрикнула от боли и неожиданности. — А непослушание придает боли, изюминку.. Он отпустил ее, и на ее коже остались красные следы от его пальцев. Улыбка не сходила с его лица. Он повернулся и вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Его шаги затихли внизу. В комнате повисла тяжелая тишина. Лили тяжело дышала, дрожа от унижения и вспыхнувшей, но бесполезной ярости. Она потерла побаливающий подбородок. — Вот ублюдок… — вырвалось у нее сквозь стиснутые зубы. Ее черные уши нервно подрагивали. — Тише, — предупредил Рен, не поворачиваясь. Он прислушивался к звукам в доме. — Рен наконец обернулся к ней. Его оранжевые глаза были серьезны. — Он всегда прав. Всегда. Даже если он не прав. Спорить, доказывать, огрызаться – бесполезно и больно. Больно тебе. — Но он же… — начала Лили, но Рен резко поднял руку, прерывая ее. — Нет «но». Выбрось это слово. Здесь его нет. Есть «да, Стрейд», «хорошо, Стрейд», «как скажешь, Стрейд». Чем быстрее ты это поймешь, тем целее останешься. — Он подошел к ней ближе. Его голос стал тише, но от этого еще более веским. — Он обожает, когда ему сопротивляются. Это для него как… приправа. Делает все интереснее. Лили смотрела на него, и ее изумрудные глаза наполнялись слезами бессилия. Она ненавидела эту правду. Ненавидела необходимость смиряться. — И что ты предлагаешь? Лечь и умереть? — прошептала она с вызовом. — Нет, — ответил Рен, и в его глазах мелькнула та самая холодная искра, что была в темноте. — Сделай вид, что умерла. А внутри… копить. Ждать. Искать слабое место. Но не показывать ему этого. Никогда. — Он вздохнул и сменил тему. — Ладно, пошли. Ты уже видела кухню и ванную. Он повел ее по дому. Дом был просторным, но пустым и безличным. Гостиная с минималистичной мебелью из стали и кожи, на которой, казалось, никто никогда не сидел. Камин, в котором не было и намека на золу. Стеллажи с книгами, корешки которых были идеально выровнены. — Он почти не бывает здесь, — пояснил Рен. — Это для вида. Если кто-то придет. Он показал на крепкую дубовую дверь в конце коридора. — Это его спальня и она всегда заперта. Ключ только у него. Не пытайся туда попасть. Даже не подходи близко. Затем он повел всё дальше, к той самой двери в подвал. Лили непроизвольно замерла, ее дыхание перехватило. За этой дверью был ад. Боль. Унижение. — Подвал, — констатировал Рен, его голос стал жестче. — Ты знаешь, что там. Ходим туда только с ним. Или по его приказу. Иногда он заставляет убираться там после…. — Рен поморщился. — Правило то же: «да, Стрейд». Чем равнодушнее ты это делаешь, тем быстрее он теряет интерес. Он потянул ее за собой обратно на кухню, будто спеша увести от этого места. — Еду можно брать всегда. Но не объедаться. Уборка. Он ненавидит беспорядок. Раз в день надо протирать пыль везде, даже если ее нет. Мыть полы. Чистота – его фетиш. Стирать свою одежду можно в машине в ванной. Он приносит моющее средство. — Рен говорил быстро, деловито, как сержант, инструктирующий новобранца. — Самое важное – ошейники. Мочить можно, но осторожно. Мыться, стараясь не лить воду прямо на контакты. Главное – не пытаться снять и не пересекать порог наружу. Даже если дверь открыта. Даже если он якобы забыл. Это ловушка. Он проверяет. Лили слушала, впитывая каждое слово. Эти правила были ее новой библией, кодексом выживания. Они были унизительны, но они были щитом. — А ты? — спросила она. — Ты все это делаешь? Рен усмехнулся, открывая холодильник и доставая сок. — А кто же еще?— Он налил два стакана, протянул один ей. — Иногда он приводит других жертв... На день-два... И они не выдерживают. Тогда он злится. И мне приходится убирать… после... — Его взгляд стал отрешенным. Он отхлебнул сока. — С тобой… иначе. Ты продержалась дольше. И ты… — он кивнул на ее уши, — и как ни странно, ты как я. .................................... Их дни превратились в монотонную, выматывающую рутину, прерываемую вспышками насилия. Они просыпались от звуков шагов Стрейда или просто от внутреннего напряжения. Умывались, стараясь не намочить ошейники. Шли на кухню, где Рен готовил простой завтрак – овсянку, яичницу, тосты. Часто Стрейд присоединялся к ним. Он мог быть разным: молчаливым и угрюмым или неестественно оживленным, рассказывая о своих «проектах» – монтаже видео, поиске новых «актеров». Он наблюдал за ними, как орнитолог за редкими птицами в клетке, наслаждаясь их напряженной покорностью. Лили училась. Она подавляла в себе порывы огрызнуться, отвести взгляд, сжать кулаки. Она всегда отвечала «да, Стрейд» и «хорошо, Стрейд» монотонным, безжизненным голосом, который, казалось, нравился ему больше всего. Но иногда ее природа брала верх. Однажды за завтраком, пока Рен и Лили подумали, что можно расслабиться. Стрейд, с опасной походкой зашёл на кухню и наблюдал за ними. После недолгого напряжения, он неожиданно ткнул вилкой в ее тарелку, отбирая последний кусок бекона. — Спасибо, милая. Ты слишком много ешь, растолстеешь. Испортишься для камеры. Ярость, горячая и стремительная, ударила Лили в голову. Ее рука сама дернулась, и она резко отодвинула тарелку, так что вилка звякнула по столу. — Эй, заткнись жирный уёбок! — вырвалось у нее, и она тут же поняла свою ошибку. Тишина стала гулкой. Рен замер с поднесенным ко рту стаканом, его глаза широко раскрылись. Стрейд медленно опустил вилку. Его лицо озарилось не злобой, а почти что радостью. — О-о-о, — прошептал он с восхищением. — Искра! Я думал, ты уже погасла. Как приятно ошибаться. Он выпрямился. Медленно. Церемониально. Лили отпрянула, ее сердце бешено заколотилось. — Нет… я… прости… — Не извиняйся, — перебил он ее, мягко. — Это было искренне. Прекрасно. — Он подошел к ней, взял ее за подбородок, заставляя поднять голову. — Но за непослушание… надо платить. Рен. Рен вздрогнул, поставив стакан. — Да, Стрейд? — Покажи нашей гостье, что происходит, когда она забывает о правилах. Ты знаешь, что делать. Лицо Рена стало абсолютно бесстрастным. Он кивнул. — Да, Стрейд. Лили с ужасом смотрела на него. Он предает ее? Ведет на пытки? Но когда их взгляды встретились по пути в подвал, она увидела в его оранжевых глазах не предательство, а ледяную решимость и… предупреждение. «Терпи. Это урок. Для нас обоих». Они ушли в подвал. Рен, под пристальным, восхищенным взглядом Стрейда, выбрал не дрель и не молоток, а короткий, гибкий плетеный кнут. И сам, без приказа, нанес Лили три точных, жгучих удара по спине. Боль была острой, унизительной, но не калечащей, он старался делать это гораздо слабее, чем он мог себе позволить. Она вскрикнула, упав на колени, слезы хлынули сами собой, а кровь от ран, начала стекать по ее спине на пол, пропитывая футболку. Стрейд наблюдал, затаив дыхание, с блестящими глазами. — Прекрасно, Рен, — прошептал он, когда тот закончил. — Идеально. Видишь, Лили? Даже он знает цену непослушанию. Уберись здесь, — бросил он Рену и ушел, оставив их одних. Рен молча помог Лили подняться. Его пальцы дрожали. — Я… я должен был, — прошептал он, избегая ее взгляда. — Если бы выбрал он… было бы в десять раз хуже. И для тебя, и для меня. Понимаешь? Она понимала. Сквозь боль и унижение она понимала. Это был не акт жестокости, а акт милосердия. Стратегия. Он взял ее боль на себя, чтобы предотвратить большую. И впервые она увидела не жертву, а солдата в этой войне, ведущем свою тихую, отчаянную борьбу. С того дня ее чувства к нему стали меняться. Горячая волна благодарности смешалась с чем-то более глубоким. Она начала следить за ним не как за единственным якорем спасения, а как за человеком. Она замечала, как он напрягается, когда шаги Стрейда звучат слишком громко; как он старается незаметно подложить ей больше еды, если она плохо ела; как он по ночам, думая, что она спит, тихо плачет, уткнувшись лицом в подушку, его рыжий хвост бессильно опущен. В воскресное утро Стрейд устроил особенно изощренную «сессию» с Реном. Не в подвале, а прямо в гостиной, заставив Лили наблюдать. Он не калечил его серьезно, но унижал, издевался, пытаясь довезти его до слез ярости и стыда, держа его за воротник уже измятой майки. Рен молчал, стиснув зубы, но его глаза метались, искали спасения. И Лили не выдержала. Не из вспыльчивости, а из чего-то иного. — Хватит! — крикнула она, вскакивая с пола. Ее голос сорвался. — Оставь его! Пожалуйста! Стрейд остановился. Он обернулся к ней. На его лице было нечто среднее между удивлением и восторгом. — Что? Ты… заступаешься за него? Как мило. — Он отпустил Рена, тот с громким грохотом упал на пол, ударяясь головой, тяжело дыша. Стрейд подошел к Лили. — Ты права. Я увлекся. Спасибо, что напомнила. — И он, улыбаясь, нажал кнопку на пульте в его руке. Разряд тока сбил Лили с ног. Конвульсии, боль, бессилие. Но когда сознание вернулось, она увидела, как Рен, забыв о собственной боли, подполз к ней, и в его оранжевых глазах был не просто ужас, а настоящая, неприкрытая паника. За нее. Он дотянулся до нее, схватил за руку, сжимая так, будто боялся, что ее унесет течением. Стрейд наблюдал за этой сценой с нескрываемым удовольствием. — Какая трогательная картина, — прошептал он. — Два питомца. Два сердца, бьющиеся в унисон… от страха. Он ушел, оставив заливаясь смехом и отпустив кнопку пульта, оставив их лежать на полу гостиной. Они лежали рядом, не отпуская руки. Дышали в унисон. — Блять...Дура, — прохрипел Рен, не глядя на нее. — Зачем ты это сделала? — Не могла смотреть, — ответила она просто, сжимая его пальцы. Все ее тело ломило от разряда, но на душе было странно спокойно. Он перевернулся на бок, посмотрел на нее. Его лицо было бледным, но в глазах не было ни упрека, ни злобы. — Больше не делай так. Даже ради меня. Пожалуйста. Видеть, как он делает тебе больно… для меня хуже, чем терпеть самому. Она кивнула, понимая. Это было новое правило. Их внутреннее, тайное правило. Защищать друг друга не яростью и вызовом, а тихой стойкостью и терпением. Их связь, рожденная в аду, крепла не в моменты покоя, а в эти мгновения совместного страдания. По ночам они теперь спали, прижавшись друг к другу спинами, как два лисенка в норе, делясь скудным теплом и чувством, что ты не один. Их хвосты иногда переплетались во сне – черный и рыжий, два пятна цвета в сером, безликом мире их тюрьмы. И в этом была своя, горькая и странная, красота.